Ранним утром, проснувшись в своей палатке, Снусмумрик почувствовал, что в Долину муми троллей пришла осень.
Добавить в моё избранное
123 мин, 0 сек 6273
— Почему никто из вас не может вести себя нормально? С ума сойти можно в этом доме. Уходите оба отсюда и не мешайте мне готовить ужин.
Оставшись одна, она задвинула засов и очистила окуня, забыв обо всем на свете, кроме рецепта, как вкуснее приготовить рыбу.
Эта короткая, но страшная гроза сильно наэлектризовала Мюмлу. От волос ее сыпались искры, и каждая маленькая пушинка на ее лапках встала дыбом и дрожала.
«Теперь я заряжена дикостью, — думала она, — и не стану ничего делать. До чего же приятно делать то, что хочешь». Она свернулась на одеяле из гагачьего пуха — как маленькая шаровая молния, как огненный клубок.
Хомса Тофт стоял на чердаке и смотрел в окно; гордый, восхищенный и немного испуганный, он смотрел, как в Долине муми троллей сверкают молнии.
«Это моя гроза, — думал Тофт, — я ее сделал. Я наконец научился рассказывать так, что мой рассказ можно увидеть. Я рассказываю о последнем нумулите, маленьком радиолярии, родственнике семейства Протозоя… Я умею метать гром и молнии, я — хомса, о котором никто ничего не знает».
Он уже достаточно наказал Муми маму этой грозой и решил вести себя тихо и никому, кроме себя, не рассказывать про нумулита. Ему нет дела до электричества других — у него была своя гроза. Хомсе хотелось, чтобы вся долина была совсем пустой, — тогда у него было бы больше места для мечтаний. Чтобы придать очертания большой мечте, нужны пространство и тишина.
Летучая мышь все еще спала на потолке, ей не было дела до грозы.
— Хомса, иди сюда, помоги ка мне! — донесся из сада возглас хемуля.
Хомса вышел из чулана. Притихший, с начесанными на глаза волосами, он спустился вниз, и никто не знал, что он держит в своих лапках грозы, бушующие в лесах, тяжелых от дождя.
— Вот это гроза так гроза! Тебе было страшно? — спросил хемуль.
— Нет, — ответил хомса.
Ровно в два часа рыба Филифьонки была готова. Она запрятала ее в большой дымящийся коричневый пудинг. Вся кухня уютно и умиротворенно благоухала едой и стала самым приятным и безопасным местом в мире. Ни насекомые, ни гроза сюда попасть не могли, здесь царила Филифьонка. Страх и головокружение отступили назад, ушли, запрятались в самый дальний уголок ее сердца.
«Какое счастье, — думала Филифьонка, — я больше не смогу заниматься уборкой, но я могу готовить еду. У меня появилась надежда!»
Она открыла дверь, вышла на веранду и взяла блестящий латунный гонг Муми мамы. Она держала его в лапе и смотрела, как в нем отражалась ее ликующая мордочка, потом взяла колотушку с круглой деревянной головкой, обитой замшей, и ударила: «Динь дон, динь дон, динь дон! — разнеслось по всей долине. — Обед готов! Идите к столу!»
И все прибежали с криком:
— Что такое? Что случилось?
А Филифьонка спокойно ответила:
— Садитесь за стол.
Кухонный стол был накрыт на шесть персон, и Онкельскруту было отведено самое почетное место. Филифьонка знала: он все время стоял у окна и беспокоился, что сделают с его рыбой. А сейчас Онкельскрута впустили в кухню.
— Обед — это хорошо! — сказала Мюмла. — А то сухарики с корицей никак не идут к огурцам.
— С этого дня, — заявила Филифьонка, — кладовая закрыта. В кухне распоряжаюсь я. Садитесь и кушайте, пока пудинг не остыл.
— А где моя рыба? — спросил Онкельскрут.
— В пудинге, — ответила Филифьонка.
— Но я хочу ее видеть! — жалобно сказал он. — Я хотел, чтобы она была целая, я съел бы ее один!
— Фу, как тебе не стыдно! — возмутилась Филифьонка. — Правда, сегодня день отца, но это не значит, что можно быть таким эгоистом.
Она подумала, что иногда нелегко угождать старикам и следовать всем добрым традициям.
— Я не стану праздновать день отца, — заявил Онкельскрут. — День отца, день матери, день добрых хомс! Я не люблю родственников. Почему нам не отпраздновать день больших рыб?
— Но ведь пудинг очень вкусный, — сказал хемуль с упреком. — И разве мы не сидим здесь как одна большая счастливая семья? Я всегда говорил, что только Филифьонка умеет так вкусно готовить рыбные блюда.
— Ха ха ха! — засмеялась польщенная Филифьонка. — Ха ха ха! — И взглянула на Снусмумрика.
Ели молча. Филифьонка суетилась между плитой и столом: подкладывала еду на тарелки, наливала сок, добродушно ворчала, когда кто нибудь проливал сок себе на колени.
— Почему бы нам не прокричать «ура!» в честь дня отца? — вдруг спросил хемуль.
— Ни за что, — отрезал Онкельскрут.
— Как хотите, — сказал хемуль, — я только хотел сделать всем приятное. А вы забыли, что Муми папа тоже отец? — Он серьезно поглядел на каждого из сидевших за столом и добавил: — У меня есть идея: пусть каждый сделает приятный сюрприз к его возвращению.
Все промолчали.
— Снусмумрик может починить мостки у купальни, — продолжал хемуль.
Оставшись одна, она задвинула засов и очистила окуня, забыв обо всем на свете, кроме рецепта, как вкуснее приготовить рыбу.
Эта короткая, но страшная гроза сильно наэлектризовала Мюмлу. От волос ее сыпались искры, и каждая маленькая пушинка на ее лапках встала дыбом и дрожала.
«Теперь я заряжена дикостью, — думала она, — и не стану ничего делать. До чего же приятно делать то, что хочешь». Она свернулась на одеяле из гагачьего пуха — как маленькая шаровая молния, как огненный клубок.
Хомса Тофт стоял на чердаке и смотрел в окно; гордый, восхищенный и немного испуганный, он смотрел, как в Долине муми троллей сверкают молнии.
«Это моя гроза, — думал Тофт, — я ее сделал. Я наконец научился рассказывать так, что мой рассказ можно увидеть. Я рассказываю о последнем нумулите, маленьком радиолярии, родственнике семейства Протозоя… Я умею метать гром и молнии, я — хомса, о котором никто ничего не знает».
Он уже достаточно наказал Муми маму этой грозой и решил вести себя тихо и никому, кроме себя, не рассказывать про нумулита. Ему нет дела до электричества других — у него была своя гроза. Хомсе хотелось, чтобы вся долина была совсем пустой, — тогда у него было бы больше места для мечтаний. Чтобы придать очертания большой мечте, нужны пространство и тишина.
Летучая мышь все еще спала на потолке, ей не было дела до грозы.
— Хомса, иди сюда, помоги ка мне! — донесся из сада возглас хемуля.
Хомса вышел из чулана. Притихший, с начесанными на глаза волосами, он спустился вниз, и никто не знал, что он держит в своих лапках грозы, бушующие в лесах, тяжелых от дождя.
— Вот это гроза так гроза! Тебе было страшно? — спросил хемуль.
— Нет, — ответил хомса.
Ровно в два часа рыба Филифьонки была готова. Она запрятала ее в большой дымящийся коричневый пудинг. Вся кухня уютно и умиротворенно благоухала едой и стала самым приятным и безопасным местом в мире. Ни насекомые, ни гроза сюда попасть не могли, здесь царила Филифьонка. Страх и головокружение отступили назад, ушли, запрятались в самый дальний уголок ее сердца.
«Какое счастье, — думала Филифьонка, — я больше не смогу заниматься уборкой, но я могу готовить еду. У меня появилась надежда!»
Она открыла дверь, вышла на веранду и взяла блестящий латунный гонг Муми мамы. Она держала его в лапе и смотрела, как в нем отражалась ее ликующая мордочка, потом взяла колотушку с круглой деревянной головкой, обитой замшей, и ударила: «Динь дон, динь дон, динь дон! — разнеслось по всей долине. — Обед готов! Идите к столу!»
И все прибежали с криком:
— Что такое? Что случилось?
А Филифьонка спокойно ответила:
— Садитесь за стол.
Кухонный стол был накрыт на шесть персон, и Онкельскруту было отведено самое почетное место. Филифьонка знала: он все время стоял у окна и беспокоился, что сделают с его рыбой. А сейчас Онкельскрута впустили в кухню.
— Обед — это хорошо! — сказала Мюмла. — А то сухарики с корицей никак не идут к огурцам.
— С этого дня, — заявила Филифьонка, — кладовая закрыта. В кухне распоряжаюсь я. Садитесь и кушайте, пока пудинг не остыл.
— А где моя рыба? — спросил Онкельскрут.
— В пудинге, — ответила Филифьонка.
— Но я хочу ее видеть! — жалобно сказал он. — Я хотел, чтобы она была целая, я съел бы ее один!
— Фу, как тебе не стыдно! — возмутилась Филифьонка. — Правда, сегодня день отца, но это не значит, что можно быть таким эгоистом.
Она подумала, что иногда нелегко угождать старикам и следовать всем добрым традициям.
— Я не стану праздновать день отца, — заявил Онкельскрут. — День отца, день матери, день добрых хомс! Я не люблю родственников. Почему нам не отпраздновать день больших рыб?
— Но ведь пудинг очень вкусный, — сказал хемуль с упреком. — И разве мы не сидим здесь как одна большая счастливая семья? Я всегда говорил, что только Филифьонка умеет так вкусно готовить рыбные блюда.
— Ха ха ха! — засмеялась польщенная Филифьонка. — Ха ха ха! — И взглянула на Снусмумрика.
Ели молча. Филифьонка суетилась между плитой и столом: подкладывала еду на тарелки, наливала сок, добродушно ворчала, когда кто нибудь проливал сок себе на колени.
— Почему бы нам не прокричать «ура!» в честь дня отца? — вдруг спросил хемуль.
— Ни за что, — отрезал Онкельскрут.
— Как хотите, — сказал хемуль, — я только хотел сделать всем приятное. А вы забыли, что Муми папа тоже отец? — Он серьезно поглядел на каждого из сидевших за столом и добавил: — У меня есть идея: пусть каждый сделает приятный сюрприз к его возвращению.
Все промолчали.
— Снусмумрик может починить мостки у купальни, — продолжал хемуль.
Страница 18 из 34
