Ранним утром, проснувшись в своей палатке, Снусмумрик почувствовал, что в Долину муми троллей пришла осень.
Добавить в моё избранное
123 мин, 0 сек 6274
— Мюмла может выстирать одежду, а Филифьонка сделает генеральную уборку…
Филифьонка даже уронила тарелку на пол.
— Ни за что! — закричала она. — Я больше никогда не буду делать уборку!
— Почему? — удивилась Мюмла. — Ведь ты любишь наводить чистоту.
— Не помню почему, — ответила Филифьонка.
— Совершенно верно, — заметил Онкельскрут, — нужно забывать обо всем, что тебе неприятно. Ну я пойду, порыбачу, и если поймаю еще одну рыбу, съем ее один. — И пошел, не сняв с шеи салфетку.
— Спасибо за обед, — поблагодарил хомса и шаркнул лапкой.
А Снусмумрик вежливо добавил:
— Пудинг был очень вкусный.
— Я рада, что тебе понравился, — сказала Филифьонка рассеяно. Она думала о другом.
Снусмумрик зажег свою трубку и медленно направился вниз к морю. В первый раз он почувствовал себя одиноким. Подойдя к купальне, он распахнул узкую рассохшуюся дверь. Пахнуло плесенью, водорослями и летним теплом. Запах наводил тоску.
«Ах, дома! — подумал Снусмумрик. Он сел на крутую лесенку, ведущую к воде. Перед ним лежало море, спокойное, серое, без единого островка. — Может, не так уж трудно найти Муми тролля и вернуть домой. Острова есть на карте. Но зачем? — думал Снусмумрик. — Пусть себе прячутся. Может, они хотят, чтобы их оставили в покое».
Снусмумрик больше не искал пять тактов, решив, что они придут сами, когда захотят. Ведь есть и другие песни. «Может быть, я поиграю немного сегодня вечером», — подумал он.
13
Стояла поздняя осень, и вечера были очень темные. Филифьонка не любила ночь. Нет ничего хуже — смотреть в полный мрак, это все равно что идти в неизвестность совсем одной. Поэтому она всегда быстро быстро выставляла ведро с помоями на кухонное крыльцо и захлопывала дверь.
Но в этот вечер Филифьонка задержалась на крылечке. Она стояла, вслушиваясь в темноту. Снусмумрик играл в своей палатке. Это была красивая и странная мелодия. Филифьонка была музыкальна, хотя ни она сама, ни другие об этом не знали. Она слушала затаив дыхание, забыв про страх. Высокая и худая, она отчетливо выделялась на фоне освещенной кухни и была легкой добычей для ночных страшилищ. Однако ничего с ней не случилось. Когда песня умолкла, Филифьонка глубоко вздохнула, поставила ведро с помоями и вернулась в дом. Выливал помои хомса.
Сидя в чулане, хомса Тофт рассказывал: «Зверек притаился, съежившись, за большим горшком у грядки с табаком для Муми папы и ждал. Он ждал, когда станет наконец большим, когда не надо будет огорчаться и ни с кем считаться, кроме себя самого. Конец главы».
Само собой разумеется, что ни в маминой, ни в папиной комнатах никто не спал. Окно маминой комнаты выходило на восток, потому что она очень любила утро, а папина комната была обращена на запад — он любил помечтать, глядя на вечернее небо.
Однажды в сумерках хемуль прокрался в папину комнату и почтительно остановился в дверях. Это было небольшое помещение со скошенным потолком — прекрасное место для уединения. Голубые стены комнаты украшали ветки странной формы, на одной стене висел календарь с изображением разбитого корабля, а над кроватью была помещена дощечка с надписью: «Хайг. Виски». На комоде лежали забавные камешки, золотой слиток и множество всяких мелочей, которые оставляешь, если собираешься в дорогу. Под зеркалом стояла модель маяка с остроконечной крышей, маленькой деревянной дверью и оградой из латунных гвоздей под фонарем. Тут был даже переносной трап, который Муми папа сделал из медной проволоки. В каждое окошечко он вклеил серебряную бумажку.
Хемуль внимательно разглядывал все это, и все попытки вспомнить Муми папу были напрасными. Тогда хемуль подошел к окну и поглядел на сад. Ракушки, окаймлявшие мертвые клумбы, светились в сумерках, а небо на западе пожелтело. Большой клен на фоне золотого неба был черный, будто из сажи. Хемулю представлялась такая же картина в осенних сумерках, что и Муми папе.
И тут же хемуль понял, что ему надо делать. Он построит для папы дом на большом клене! Он засмеялся от радости. Ну конечно же — дом на дереве! Высоко над землей, где будет привольно и романтично, между мощными черными ветвями, подальше от всех. На крышу он поставит сигнальный фонарь на случай шторма. В этом домике они с папой будут сидеть вдвоем, слушать, как зюйд вест колотится в стены, и беседовать обо всем на свете, наконец то бе се до вать. Хемуль выбежал в сени и закричал: «Хомса!»
Хомса тотчас вышел из чулана.
— Когда хотят сделать что то толковое, — пояснил хемуль, — то всегда один строит, другой носит доски, один забивает новые гвозди, а другой вытаскивает старые. Понятно?
Хомса молча смотрел на него. Он знал, что именно ему отведена роль «другого».
В дровяном сарае лежали старые доски и рейки, которые семья муми троллей собирала на берегу. Хомса начал вытаскивать гвозди.
Филифьонка даже уронила тарелку на пол.
— Ни за что! — закричала она. — Я больше никогда не буду делать уборку!
— Почему? — удивилась Мюмла. — Ведь ты любишь наводить чистоту.
— Не помню почему, — ответила Филифьонка.
— Совершенно верно, — заметил Онкельскрут, — нужно забывать обо всем, что тебе неприятно. Ну я пойду, порыбачу, и если поймаю еще одну рыбу, съем ее один. — И пошел, не сняв с шеи салфетку.
— Спасибо за обед, — поблагодарил хомса и шаркнул лапкой.
А Снусмумрик вежливо добавил:
— Пудинг был очень вкусный.
— Я рада, что тебе понравился, — сказала Филифьонка рассеяно. Она думала о другом.
Снусмумрик зажег свою трубку и медленно направился вниз к морю. В первый раз он почувствовал себя одиноким. Подойдя к купальне, он распахнул узкую рассохшуюся дверь. Пахнуло плесенью, водорослями и летним теплом. Запах наводил тоску.
«Ах, дома! — подумал Снусмумрик. Он сел на крутую лесенку, ведущую к воде. Перед ним лежало море, спокойное, серое, без единого островка. — Может, не так уж трудно найти Муми тролля и вернуть домой. Острова есть на карте. Но зачем? — думал Снусмумрик. — Пусть себе прячутся. Может, они хотят, чтобы их оставили в покое».
Снусмумрик больше не искал пять тактов, решив, что они придут сами, когда захотят. Ведь есть и другие песни. «Может быть, я поиграю немного сегодня вечером», — подумал он.
13
Стояла поздняя осень, и вечера были очень темные. Филифьонка не любила ночь. Нет ничего хуже — смотреть в полный мрак, это все равно что идти в неизвестность совсем одной. Поэтому она всегда быстро быстро выставляла ведро с помоями на кухонное крыльцо и захлопывала дверь.
Но в этот вечер Филифьонка задержалась на крылечке. Она стояла, вслушиваясь в темноту. Снусмумрик играл в своей палатке. Это была красивая и странная мелодия. Филифьонка была музыкальна, хотя ни она сама, ни другие об этом не знали. Она слушала затаив дыхание, забыв про страх. Высокая и худая, она отчетливо выделялась на фоне освещенной кухни и была легкой добычей для ночных страшилищ. Однако ничего с ней не случилось. Когда песня умолкла, Филифьонка глубоко вздохнула, поставила ведро с помоями и вернулась в дом. Выливал помои хомса.
Сидя в чулане, хомса Тофт рассказывал: «Зверек притаился, съежившись, за большим горшком у грядки с табаком для Муми папы и ждал. Он ждал, когда станет наконец большим, когда не надо будет огорчаться и ни с кем считаться, кроме себя самого. Конец главы».
Само собой разумеется, что ни в маминой, ни в папиной комнатах никто не спал. Окно маминой комнаты выходило на восток, потому что она очень любила утро, а папина комната была обращена на запад — он любил помечтать, глядя на вечернее небо.
Однажды в сумерках хемуль прокрался в папину комнату и почтительно остановился в дверях. Это было небольшое помещение со скошенным потолком — прекрасное место для уединения. Голубые стены комнаты украшали ветки странной формы, на одной стене висел календарь с изображением разбитого корабля, а над кроватью была помещена дощечка с надписью: «Хайг. Виски». На комоде лежали забавные камешки, золотой слиток и множество всяких мелочей, которые оставляешь, если собираешься в дорогу. Под зеркалом стояла модель маяка с остроконечной крышей, маленькой деревянной дверью и оградой из латунных гвоздей под фонарем. Тут был даже переносной трап, который Муми папа сделал из медной проволоки. В каждое окошечко он вклеил серебряную бумажку.
Хемуль внимательно разглядывал все это, и все попытки вспомнить Муми папу были напрасными. Тогда хемуль подошел к окну и поглядел на сад. Ракушки, окаймлявшие мертвые клумбы, светились в сумерках, а небо на западе пожелтело. Большой клен на фоне золотого неба был черный, будто из сажи. Хемулю представлялась такая же картина в осенних сумерках, что и Муми папе.
И тут же хемуль понял, что ему надо делать. Он построит для папы дом на большом клене! Он засмеялся от радости. Ну конечно же — дом на дереве! Высоко над землей, где будет привольно и романтично, между мощными черными ветвями, подальше от всех. На крышу он поставит сигнальный фонарь на случай шторма. В этом домике они с папой будут сидеть вдвоем, слушать, как зюйд вест колотится в стены, и беседовать обо всем на свете, наконец то бе се до вать. Хемуль выбежал в сени и закричал: «Хомса!»
Хомса тотчас вышел из чулана.
— Когда хотят сделать что то толковое, — пояснил хемуль, — то всегда один строит, другой носит доски, один забивает новые гвозди, а другой вытаскивает старые. Понятно?
Хомса молча смотрел на него. Он знал, что именно ему отведена роль «другого».
В дровяном сарае лежали старые доски и рейки, которые семья муми троллей собирала на берегу. Хомса начал вытаскивать гвозди.
Страница 19 из 34
