Ранним утром, проснувшись в своей палатке, Снусмумрик почувствовал, что в Долину муми троллей пришла осень.
Добавить в моё избранное
123 мин, 0 сек 6275
Посеревшее от времени дерево было плотное и твердое, ржавые гвозди крепко сидели в нем. Из сарая хемуль пошел к клену, задрал морду вверх и стал думать.
А хомса не разгибая спины продолжал вытаскивать гвозди. Солнечный закат стал желтый, как огонь, а потом стал темнеть. Хомса рассказывал сам себе про зверька. Он рассказывал все лучше и лучше, теперь уже не словами, а картинками. Слова опасны, а зверек приблизился к очень важному моменту своего развития — он начал изменять свой вид, преображаться. Он уже больше не прятался, он оглядывал все вокруг и прислушивался. Он полз по лесной опушке, очень настороженный, но вовсе не испуганный…
— Тебе нравится вытаскивать гвозди? — спросила Мюмла за его спиной. Она сидела на чурбане для колки дров.
— Что? — спросил хомса.
— Тебе не нравится вытаскивать гвозди, а ты все же делаешь это. Почему?
Хомса смотрел на нее и молчал. От Мюмлы пахло мятой.
— И хемуль тебе не нравится, — продолжала она.
— Разве? — возразил хомса и тут же стал думать, нравится ему хемуль или нет.
А Мюмла спрыгнула с чурбана и ушла. Сумерки быстро сгущались, над рекой поднялся туман. Стало очень холодно.
— Открой! — закричала Мюмла у кухонного окна. — Я хочу погреться в твоей кухне!
В первый раз Филифьонке сказали «в твоей кухне», и она тут же открыла дверь.
— Можешь посидеть на моей кровати, — разрешила она, — только смотри, не изомни покрывало.
Мюмла свернулась в клубок на постели, втиснутой между плитой и мойкой, а Филифьонка нашла мешочек с хлебными корочками, которые семья муми троллей высушила для птиц, и стала готовить завтрак. В кухне было тепло, в плите потрескивали дрова, и огонь бросал на потолок пляшущие тени.
— Теперь здесь почти так же, как раньше, — сказала Мюмла задумчиво.
— Ты хочешь сказать, как при Муми маме? — неосторожно уточнила Филифьонка.
— Вовсе нет, — ответила Мюмла, — это я про плиту.
Филифьонка продолжала возиться с завтраком. Она ходила по кухне взад и вперед, стуча каблуками. На душе у нее вдруг стало тревожно.
— А как было при Муми маме?
— Мама обычно посвистывала, когда готовила, — сказала Мюмла. — Порядка особого не было. Иной раз они брали еду с собой и уезжали куда нибудь. А иногда и вовсе ничего не ели. — Мюмла закрыла голову лапой и приготовилась спать.
— Уж я, поди, знаю маму гораздо лучше, чем ты, — отрезала Филифьонка.
Она смазала форму растительным маслом, плеснула туда остатки вчерашнего супа и незаметно сунула несколько сильно переваренных картофелин. Волнение закипало в ней все сильнее и сильнее. Под конец она подскочила к спящей Мюмле и закричала:
— Если бы ты знала, что мне известно, ты не спала бы без задних лап!
Мюмла проснулась и молча уставилась на Филифьонку.
— Ты ничего не знаешь! — зашептала Филифьонка с остервенением. — Не знаешь, кто вырвался на свободу в этой долине. Ужасные существа выползли из платяного шкафа, расползлись во все стороны. И теперь они притаились повсюду!
Мюмла села на постели и спросила:
— Значит, поэтому ты налепила липкую бумагу на сапоги? — Она зевнула, потерла мордочку и направилась к двери. В дверях она обернулась: — Не стоит волноваться. В мире нет ничего страшнее нас самих.
— Она не в духе? — спросил Мюмлу Онкельскрут в гостиной.
— Она боится, — ответила Мюмла и поднялась по лестнице. — Она боится чего то, что спрятано в шкафу.
За окном теперь было совсем темно. Все обитатели дома с наступлением темноты ложились спать и спали очень долго, все дольше и дольше, потому что ночи становились длиннее и длиннее. Хомса Тофт выскользнул откуда то как тень и промямлил:
— Спокойной ночи.
Хемуль лежал, повернувшись мордой к стене. Он решил построить купол над папиной беседкой. Его можно выкрасить в зеленый цвет, а можно даже нарисовать золотые звезды. У мамы в комоде обычно хранилось сусальное золото, а в сарае он видел бутыль с бронзовой краской.
Когда все уснули, Онкельскрут поднялся со свечой наверх. Он остановился у большого платяного шкафа и прошептал:
— Ты здесь? Я знаю, что ты здесь, — и очень осторожно потянул дверцу. Она вдруг неожиданно распахнулась. На ее внутренней стороне было зеркало.
Маленькое пламя свечи слабо освещало темную прихожую, но Онкельскрут ясно и отчетливо увидел перед собой предка. В руках у него была палка, на голове шляпа, и выглядел он ужасно неправдоподобно. Пижама была ему слишком длинна, на ногах гамаши. Он был без очков. Онкельскрут сделал шаг назад, и предок сделал то же самое.
— Вот как, стало быть ты не живешь больше в печке, — сказал Онкельскрут. — Сколько тебе лет? Ты никогда не носишь очки?
Он был очень взволнован и стучал палкой по полу в такт каждому слову. Предок делал то же самое, но ничего не отвечал.
А хомса не разгибая спины продолжал вытаскивать гвозди. Солнечный закат стал желтый, как огонь, а потом стал темнеть. Хомса рассказывал сам себе про зверька. Он рассказывал все лучше и лучше, теперь уже не словами, а картинками. Слова опасны, а зверек приблизился к очень важному моменту своего развития — он начал изменять свой вид, преображаться. Он уже больше не прятался, он оглядывал все вокруг и прислушивался. Он полз по лесной опушке, очень настороженный, но вовсе не испуганный…
— Тебе нравится вытаскивать гвозди? — спросила Мюмла за его спиной. Она сидела на чурбане для колки дров.
— Что? — спросил хомса.
— Тебе не нравится вытаскивать гвозди, а ты все же делаешь это. Почему?
Хомса смотрел на нее и молчал. От Мюмлы пахло мятой.
— И хемуль тебе не нравится, — продолжала она.
— Разве? — возразил хомса и тут же стал думать, нравится ему хемуль или нет.
А Мюмла спрыгнула с чурбана и ушла. Сумерки быстро сгущались, над рекой поднялся туман. Стало очень холодно.
— Открой! — закричала Мюмла у кухонного окна. — Я хочу погреться в твоей кухне!
В первый раз Филифьонке сказали «в твоей кухне», и она тут же открыла дверь.
— Можешь посидеть на моей кровати, — разрешила она, — только смотри, не изомни покрывало.
Мюмла свернулась в клубок на постели, втиснутой между плитой и мойкой, а Филифьонка нашла мешочек с хлебными корочками, которые семья муми троллей высушила для птиц, и стала готовить завтрак. В кухне было тепло, в плите потрескивали дрова, и огонь бросал на потолок пляшущие тени.
— Теперь здесь почти так же, как раньше, — сказала Мюмла задумчиво.
— Ты хочешь сказать, как при Муми маме? — неосторожно уточнила Филифьонка.
— Вовсе нет, — ответила Мюмла, — это я про плиту.
Филифьонка продолжала возиться с завтраком. Она ходила по кухне взад и вперед, стуча каблуками. На душе у нее вдруг стало тревожно.
— А как было при Муми маме?
— Мама обычно посвистывала, когда готовила, — сказала Мюмла. — Порядка особого не было. Иной раз они брали еду с собой и уезжали куда нибудь. А иногда и вовсе ничего не ели. — Мюмла закрыла голову лапой и приготовилась спать.
— Уж я, поди, знаю маму гораздо лучше, чем ты, — отрезала Филифьонка.
Она смазала форму растительным маслом, плеснула туда остатки вчерашнего супа и незаметно сунула несколько сильно переваренных картофелин. Волнение закипало в ней все сильнее и сильнее. Под конец она подскочила к спящей Мюмле и закричала:
— Если бы ты знала, что мне известно, ты не спала бы без задних лап!
Мюмла проснулась и молча уставилась на Филифьонку.
— Ты ничего не знаешь! — зашептала Филифьонка с остервенением. — Не знаешь, кто вырвался на свободу в этой долине. Ужасные существа выползли из платяного шкафа, расползлись во все стороны. И теперь они притаились повсюду!
Мюмла села на постели и спросила:
— Значит, поэтому ты налепила липкую бумагу на сапоги? — Она зевнула, потерла мордочку и направилась к двери. В дверях она обернулась: — Не стоит волноваться. В мире нет ничего страшнее нас самих.
— Она не в духе? — спросил Мюмлу Онкельскрут в гостиной.
— Она боится, — ответила Мюмла и поднялась по лестнице. — Она боится чего то, что спрятано в шкафу.
За окном теперь было совсем темно. Все обитатели дома с наступлением темноты ложились спать и спали очень долго, все дольше и дольше, потому что ночи становились длиннее и длиннее. Хомса Тофт выскользнул откуда то как тень и промямлил:
— Спокойной ночи.
Хемуль лежал, повернувшись мордой к стене. Он решил построить купол над папиной беседкой. Его можно выкрасить в зеленый цвет, а можно даже нарисовать золотые звезды. У мамы в комоде обычно хранилось сусальное золото, а в сарае он видел бутыль с бронзовой краской.
Когда все уснули, Онкельскрут поднялся со свечой наверх. Он остановился у большого платяного шкафа и прошептал:
— Ты здесь? Я знаю, что ты здесь, — и очень осторожно потянул дверцу. Она вдруг неожиданно распахнулась. На ее внутренней стороне было зеркало.
Маленькое пламя свечи слабо освещало темную прихожую, но Онкельскрут ясно и отчетливо увидел перед собой предка. В руках у него была палка, на голове шляпа, и выглядел он ужасно неправдоподобно. Пижама была ему слишком длинна, на ногах гамаши. Он был без очков. Онкельскрут сделал шаг назад, и предок сделал то же самое.
— Вот как, стало быть ты не живешь больше в печке, — сказал Онкельскрут. — Сколько тебе лет? Ты никогда не носишь очки?
Он был очень взволнован и стучал палкой по полу в такт каждому слову. Предок делал то же самое, но ничего не отвечал.
Страница 20 из 34
