В конце ноября

— Они были в корзинке, — повторил хемуль. — Он говорил, что лекарства у него в корзинке. Но корзинки в гостиной нет.

— Может быть, он забыл ее где нибудь в саду, — сказала Мюмла.

— Он говорит, что это мы виноваты! — закричала Филифьонка. — При чем тут я? А я то еще угощала его горячим смородиновым соком, который ему так нравится!

Она покосилась на Мюмлу и добавила:

— Я знаю, что Муми мама подогревала сок, когда кто нибудь болел. Но я все таки сварила его на всякий случай.

— Прежде всего я прошу всех успокоиться, — заявил хемуль, — и я скажу, что каждому нужно делать. Стало быть, речь идет о бутылочках с лекарствами, бутылочке коньяка, письме и восьми парах очков. Мы разделим сад и дом на квадраты, и каждый из нас…

— Да, да, да, — поддакнула Филифьонка. Она заглянула в гостиную и с тревогой спросила: — Как ты себя чувствуешь?

— Неважно, — отвечал Онкельскрут. — Как можно себя чувствовать, когда тебе предлагают суп с жирной пленкой и не дают ничего спокойно забывать? — Он лежал на диване, укрывшись целым ворохом одеял, на голове у него была шляпа.

— Сколько тебе лет, собственно говоря? — осторожно спросила Филифьонка.

— Умирать я пока не собираюсь, — весело заявил он, — а тебе то самой сколько лет?

Филифьонка исчезла. Повсюду в доме открывались и закрывались двери, из сада доносились крики и беготня. Все думали только об Онкельскруте.

«Эта корзинка может оказаться где угодно», — думал Онкельскрут беспечно. В животе у него больше не крутило.

Вошла Мюмла и примостилась к нему на край дивана.

— Послушай, Онкельскрут, — сказала она, — ты такой же здоровый, как я. Ничего у тебя не болит, сам знаешь.

— Возможно, — отвечал он. — Но я не встану до тех пор, пока мне не устроят праздник. Совсем маленький праздник для такого пожилого, как я, и который справился с болезнью!

— Или большой праздник для Мюмлы, которая хочет танцевать! — тактично добавила Мюмла.

— Ничего подобного! Огромный праздник для меня и предка! Он уже сто лет ничего не праздновал. Сидит себе в шкафу и горюет.

— Если ты веришь этому, значит, можешь верить чему угодно, — сказала Мюмла, ухмыляясь.

— Нашел, нашел! — закричал за окном хемуль. Двери распахнулись, все сбежались в гостиную, сгорая от любопытства. — Корзина была под верандой! — радостно объяснил хемуль. — А лекарство стояло на другом берегу реки.

— Ручья, — поправил Онкельскрут. — Сначала подайте мне лекарство.

Филифьонка налила ему капельку в стакан, и все внимательно следили за тем, как он пьет.

— Может, ты съешь по одной таблетке из каждого пакетика? — спросила Филифьонка.

— И не собираюсь, — ответил Онкельскрут и со вздохом откинулся на подушки. — Только не вздумайте говорить мне неприятные вещи. Я все равно не смогу окончательно выздороветь, пока мне не устроят праздник…

— Снимите с него ботинки, — сказал хемуль. — Тофт, сними с него ботинки. Это первое, что нужно сделать, когда болит живот.

Хомса расшнуровал Онкельскруту ботинки и снял их. Из одного ботинка от вытащил скомканную белую бумажку.

— Письмо! — закричал Снусмумрик. Он осторожно расправил бумажку и прочитал: «Будьте добры, не топите кафельную печь, там живет предок. Муми мама».

Филифьонка старалась не думать об удивительных существах, что жили в шкафу, и пыталась отвлечься, забыться за делами. Но по ночам она слышала слабые, еле различимые шорохи, а иногда слышалось, как кто то нетерпеливо скребется по плинтусу. А однажды у ее изголовья тикали часы, предвещавшие смерть.

Самый приятный момент за целый день наступал для нее, когда она ударяла в гонг, созывая всех к столу, и когда выставляла в темноте на крыльцо помойное ведро. Снусмумрик играл почти каждый вечер, и Филифьонка хорошо запомнила все его мелодии. Однако она насвистывала их, лишь когда была уверена, что ее никто не слышит.

Однажды вечером Филифьонка сидела на кровати и думала, какой бы ей найти предлог, чтобы не ложиться спать.

— Ты спишь? — спросила Мюмла за дверью и, не дожидаясь ответа, вошла в комнату. — Мне нужна дождевая вода, вымыть голову, — сказала она.

— Еще чего! — ответила Филифьонка. — По моему, речной водой мыть ничуть не хуже. Возьми из среднего ведра. А это вода из источника. Выполощешь дождевой. Да не лей на пол.

— Я вижу, ты пришла в себя, — заметила Мюмла, ставя воду на огонь. — Между прочим, такая ты намного симпатичнее. Я явлюсь на праздник с распущенными волосами.

— На какой это праздник? — резко спросила Филифьонка.

— В честь Онкельскрута, — ответила Мюмла. — Разве ты не знаешь, что мы завтра устроим праздник в кухне?

— Вот оно что! Это для меня новость! — воскликнула Филифьонка. — Спасибо, что сказала! Стало быть, праздник, который устраивают, оказавшись вместе, отрезанные от мира, сметенные ветром жизни в один стог.