Работа для выродков

Снег падает все гуще, покрывает совершенно головы в моей корзине, шапкой садится на волосы проститутки, на мою голову — ненавижу головные уборы, в самом крайнем случае пользуясь капюшоном. Проститутка поднимает руку, чтобы скинуть снег с головы, но я отрицательно качаю головой — мне нравится, как снег лежит на ее волосах. Два широких мазка света со щитов реклам — ядовито-зеленый и алый, падая, берут проститутку в перекрестье — и от этого она кажется какой-то… Неземной. Я делаю шаг вперед, та вздрагивает, но отступить не смеет.

— Героин? — Спрашиваю я.

— Угу, — это первое, что я услышал от нее. Голос чуть с хрипотцой, она курит так же, как я — жадно, в полные легкие.

— Тебе срочно ужалиться, или терпит? — Снова спрашиваю я.

— Терпит, — пожимает она плечами.

— Я могу дать тебе денег на пол-дозы просто так, чтобы легче стоялось. Дать?

— Дай, — ни у нее, ни у меня и в мыслях нет, что она канет во тьму и не вернется — это просто исключено. Я даю ей сотенную.

— Сдачу принесешь, — спокойно говорю я, не глядя на нее. Она кивает и исчезает в проулках. Придет. И не потому, что навеки прикреплена к этой точке, попроси она сутенеров, они переставят ее, но потому, что мы договорились. Она точно знает, кто я. Я закуриваю очередную сигарету и смотрю в небо. Чернота, прошитая крупными белыми пятнами. Асфальт уже скрылся под снегом и лишь яркий свет фонарей и рекламных щитов делает снег не белым, а разноцветным. Такой мне нравится больше, сейчас, во всяком случае.

Я немного читал в своей жизни, предпочитая думать сам, но прочитанного хватило мне, чтобы понять — в том мире, что жил по лозунгу: «А оно тебе надо?» тех, кто в самом деле знал, что нужно сделать для человечества, чтобы оно было счастливо по-настоящему, а не от тупости своей пожирая эрзацы, убивали быстрее остальных.«Они опередили время!» — Восклицали тогда. Нет. Нет. Нет. Они появились вовремя, просто тупые уже тогда ублюдки не хотели послушать их — помешало бы жрать и гадить по старинке. Если бы они родились сейчас, их убили бы еще быстрее. Так что они родились как раз вовремя. Просто время оказалось негодным для них.

Проститутка возвращается. Успела все — и купить, и ужалиться. И именно столько впорола, сколько и оговаривали, понимает, что с полной дозы может наделать глупостей, вроде того, что не вернуться, да и сдачу ей потом ее же сутенеры запихают в горло, просто от мысли, что я приду спросить на следующий день, что у них тут за бардак творится.

Сдачу я считаю, кладу в карман. У меня никогда не было бумажников — я не умею ими пользоваться, деньги просто рассовываю по карманам. Копить их я не коплю, просто трачу, пока не кончатся, а там иду за новыми. Моя корзина, набитая головами, позволит мне прожить, ничего не делая кроме того, что мне нравится, некоторое время, я быстро и легко спускаю суммы, которые мои коллеги скирдуют в основу будущего капитала, который позволит им уйти из волков в бараны.

Проститутка повеселела, точнее сказать, ожила. Курит свои, переминается с ноги на ногу и молчит.

— Ты умеешь петь? — Спрашиваю я.

— Да, — отвечает она.

— Хорошо?

— Да.

— Пой.

— Что?

— Что хочешь.

И она поет. У нее сильный, чуть с хрипотцой

голос, вполне годящийся, к примеру, для сцены кабака средней руки, а то и выше. Почему она тут, на улице? Героин?

— Почему ты тут? — Спрашиваю я, дождавшись конца песни.

— Тут поставили, — слегка теряется она.

— Да нет, почему ты еб… ся за гроши, вместо того, чтобы петь в кабаке, например? Героин? Так ты недавно в системе, — я знаю, что я говорю.

— Да нет. Рост, сложение, в общем, в кабаках я не покатила, — она щелчком отправляет окурок в дорогую машину, что едет мимо. Зло щелкает, зло. Окурок бьется в лобовое стекло и рассыпается искрами, уголек падает под капот. Я понимаю, почему она так расхрабрилась — кто бы ни ехал в этой машине, вряд ли ему захочется вставать и убеждаться, что я — это я. Мою рожу хорошо видно в свете фонарей и реклам. Да и корзина рядом. Да и даже если в машине едут люди, которые меня не знают вообще, то, раз катаются на такой тачке, то, как минимум, дружат с головой, а мой внешний вид и облик не вызывает у человека разумного желания затевать со мной конфликт. Так что выходка, за которую ей переломали бы ребра, становится для нее сегодня возможностью плюнуть миру в харю. Она уверена, что я не заступлюсь, но в этом не уверены те, кто едет в автомобиле. Я? Уверен, а в чем — не знаю и сам. Если машина встанет, я просто расстреляю ее, не дав открыть ни дверей, ни окон. Расстреляю с двух рук — в одном кармане моей длинной куртки у меня «Глок» с обоймой на тридцать три патрона, в другом — револьвер«Смит и Вессон», калибра пятьдесят.