Полупустой салон автобуса… Рядом с кабиной водителя сидит парень лет восемнадцати, на чистой, высокой, ухоженной шее висит жестяная банка из-под кофе, в которой звенят медяки.
Добавить в моё избранное
20 мин, 47 сек 17890
Не может же он не видеть, что я намертво прикручен к своему креслу и не могу даже пальцем пошевелить, чтобы помочь ему. Да и не собираюсь: я — зритель, он — жертва. Мысль о том, что мы легко можем поменяться местами, не слишком меня заботит. В конце концов, чему быть, того не миновать… Кролик ест траву, волк ест кролика, человек ест волка, а человека — Время. И пустота. Да, и пустота.
Процессия останавливается у окна. Разбитого окна. Первые ряды жертв, жутких марионеток, хозяин которых спрятан высоко в чернильной бездне неба, расступаются по мановению руки Кондуктора, который снова начинает что-то бормотать на абсолютно не понятном мне языке. На первый план выходит пятёрка Безголовых с их жуткой ношей на плечах. Они подтаскивают великана к окну, с силой проталкивают его тело в проём и разбегаются в разные стороны. Раздаётся крик, на грани слышимости на грани бытия, реальности — тонкие замки дыма над затухающим костром — дунул Ветер, и их нет. Ветер. Он стихает. Виной тому плавящееся лицо гиганта. И не только лицо. Всё, что осталось снаружи начинает плавиться, таять, менять очертания. Сначала окровавленными ошмётками, словно бумажный фантик, сползает кожа, обнажая череп, перетянутый сетью мышц; костяную клеть рёбер, где обезумевшим мотором, жаждущей свободы птицей бьётся огромное, размером с два моих кулака, сердце, разгоняя по жилам кровь и мы видим эти жилы, и кровь бегущую по ним, и сокращающиеся как мехи кузнеца, слегка розоватые лёгкие; сухие ветви судорожно цепляющихся за край окна рук. Вершина кошмара — его глаза: они живы, они бешено вращаются по кругу в тщетной попытке осознать, что происходит, найти хоть какой-нибудь выход. Но не менее ужасен крик, его не прекращающийся крик…
После, ярко-алой, густой рекой на дорогу изливается мышечная масса с проблесками жира — в этот момент он перестаёт кричать (растворяется язык) и видеть происходящее (по схожей причине), посему и нам уже не так страшно, как в самом начале кошмара. Наконец, начинают крошиться кости. Вернее было бы сказать, растворяться, перетекая в нечто иное, новое, непохожее ничем на первоисточник. Так, землю прорывает клинок цветка, распускаясь в лучах ласкового утреннего солнца. Его тело становится стеклом. Точнее половина тела. Ровно половина. Та, что была снаружи. Сухой остаток обессилено падает на пластиковый пол. Из рассечённых артерий брызжет кровь, скользкие, липкие кишки, расползаются полукругом вокруг обрубка, как волосы небезызвестной медузы Горгоны, его ноги ещё продолжают спазматически дёргаться, как будто он хочет куда-то пойти, но почему-то не может двинуться с места…
А в автобусе начинают происходить невероятные вещи: твари рассаживаются по своим местам, затем, как по мановению волшебной палочки, у них начинают появляться головы и затягиваться ужасные раны на горле. Пассажиры снова занимаются своими привычными делами: Гитарист играет свою бесконечную мелодию, Старик прилепился к окну, Старуха чётко реагирует на каждое покряхтывание своего мужа сакральным «Цыц!», Человек с Батоном, горестно вздохнув, продолжает свою вечную каторгу поглощения пищи. Неожиданно идиллия вновь нарушается воплем: на моих глазах Кондуктор лишается головы. Выше указанная голова, пролетев по высокой дуге, приземляется около моих ног, улыбаясь во весь рот, жутким, пробирающим до костного мозга шёпотом говорит: «Смотри» и взглядом показывает на Олю. А мне и не нужно туда смотреть: я слышал её крик (он ещё не успел раствориться в воздухе, пропасть), слышал мокрый, хлюпающий звук удара головы о прорезиненный пол, слышал весёлое журчание ручейков крови из перебитого горла и… я знал, что произойдёт, в следующее мгновение.
Я открыл глаза. Так. Спокойно. Где я? Вроде бы еду… Куда? Зачем?
«Осторожно! Двери закрываются!».
Молодой человек, какой это маршрут?
Процессия останавливается у окна. Разбитого окна. Первые ряды жертв, жутких марионеток, хозяин которых спрятан высоко в чернильной бездне неба, расступаются по мановению руки Кондуктора, который снова начинает что-то бормотать на абсолютно не понятном мне языке. На первый план выходит пятёрка Безголовых с их жуткой ношей на плечах. Они подтаскивают великана к окну, с силой проталкивают его тело в проём и разбегаются в разные стороны. Раздаётся крик, на грани слышимости на грани бытия, реальности — тонкие замки дыма над затухающим костром — дунул Ветер, и их нет. Ветер. Он стихает. Виной тому плавящееся лицо гиганта. И не только лицо. Всё, что осталось снаружи начинает плавиться, таять, менять очертания. Сначала окровавленными ошмётками, словно бумажный фантик, сползает кожа, обнажая череп, перетянутый сетью мышц; костяную клеть рёбер, где обезумевшим мотором, жаждущей свободы птицей бьётся огромное, размером с два моих кулака, сердце, разгоняя по жилам кровь и мы видим эти жилы, и кровь бегущую по ним, и сокращающиеся как мехи кузнеца, слегка розоватые лёгкие; сухие ветви судорожно цепляющихся за край окна рук. Вершина кошмара — его глаза: они живы, они бешено вращаются по кругу в тщетной попытке осознать, что происходит, найти хоть какой-нибудь выход. Но не менее ужасен крик, его не прекращающийся крик…
После, ярко-алой, густой рекой на дорогу изливается мышечная масса с проблесками жира — в этот момент он перестаёт кричать (растворяется язык) и видеть происходящее (по схожей причине), посему и нам уже не так страшно, как в самом начале кошмара. Наконец, начинают крошиться кости. Вернее было бы сказать, растворяться, перетекая в нечто иное, новое, непохожее ничем на первоисточник. Так, землю прорывает клинок цветка, распускаясь в лучах ласкового утреннего солнца. Его тело становится стеклом. Точнее половина тела. Ровно половина. Та, что была снаружи. Сухой остаток обессилено падает на пластиковый пол. Из рассечённых артерий брызжет кровь, скользкие, липкие кишки, расползаются полукругом вокруг обрубка, как волосы небезызвестной медузы Горгоны, его ноги ещё продолжают спазматически дёргаться, как будто он хочет куда-то пойти, но почему-то не может двинуться с места…
А в автобусе начинают происходить невероятные вещи: твари рассаживаются по своим местам, затем, как по мановению волшебной палочки, у них начинают появляться головы и затягиваться ужасные раны на горле. Пассажиры снова занимаются своими привычными делами: Гитарист играет свою бесконечную мелодию, Старик прилепился к окну, Старуха чётко реагирует на каждое покряхтывание своего мужа сакральным «Цыц!», Человек с Батоном, горестно вздохнув, продолжает свою вечную каторгу поглощения пищи. Неожиданно идиллия вновь нарушается воплем: на моих глазах Кондуктор лишается головы. Выше указанная голова, пролетев по высокой дуге, приземляется около моих ног, улыбаясь во весь рот, жутким, пробирающим до костного мозга шёпотом говорит: «Смотри» и взглядом показывает на Олю. А мне и не нужно туда смотреть: я слышал её крик (он ещё не успел раствориться в воздухе, пропасть), слышал мокрый, хлюпающий звук удара головы о прорезиненный пол, слышал весёлое журчание ручейков крови из перебитого горла и… я знал, что произойдёт, в следующее мгновение.
Я открыл глаза. Так. Спокойно. Где я? Вроде бы еду… Куда? Зачем?
«Осторожно! Двери закрываются!».
Молодой человек, какой это маршрут?
Страница 6 из 6
