Полупустой салон автобуса… Рядом с кабиной водителя сидит парень лет восемнадцати, на чистой, высокой, ухоженной шее висит жестяная банка из-под кофе, в которой звенят медяки.
Добавить в моё избранное
20 мин, 47 сек 17889
Стоящий справа от меня конвоир заботливо укрыл нижнюю часть наших с Олей бренных тел.
В противоположном конце салона (видно было достаточно хорошо) разгорелась борьба между Оркестром и толпой Двуротых. Несчастный яростно отбивался, каждым ударом снося по две, а то и три головы тварей, но на их стороне было численное преимущество, а кроме всего прочего, отступать было некуда — за спиной только стена и кабина водителя… Автобус продолжал движение, ветер дул в разбитое окно, Кондуктор продолжал усердно молиться, упав на колени посередине автобуса, Гитарист играл. Его мелодия теперь больше соответствовала моменту: она была атональна, хаотична, абсурдна по своей сути, это была музыка на той тонкой грани, где гениальность плавно перетекает в безумие и сливается с ним в океане Смерти. Навечно.
О вытянутые ноги Гитариста и споткнулся Оркестр. Это решило его судьбу, которая, как я уже говорил выше, всегда одна и та же. Не отличаются Парки оригинальностью… Но, это я так, к слову. Двуротые и Безголовые, словно стая голодных волков, набросились на несчастного. Он всё ещё пытался отбиваться, кричал (такого крика я ещё никогда не слышал), но силы стремительно его покидали. Наконец, затих последний вопль, палачи расступились, дабы насладиться делом рук своих.
Он был по-настоящему огромным. Один брошенный случайно взгляд на его тело вызывал суеверный ужас. Больше всего он сейчас напоминал каменного идола Перуна, которого мгновение назад сбросили с базальтового постамента и готовят теперь к последнему плаванью вниз по реке. Без плота и свиты. Захлёбываясь от слёз, ненависти, крови, что продолжает гнать по жилам мраморное сердце, проклиная тех, кто сбросил его с престола… Страшен Оркестр был ещё и потому, что где-то глубоко в сердце теплилась надежда, что вот сейчас, сейчас, сейчас он сожмёт верную руку в кулак, откроет глаза, встанет и отомстит за себя, заставит неверующих узреть праведный гнев Длани Божией. Но он не вставал. Оставался лежать. Холодный, бездушный, жалкий — кусок камня, не боле. Кондуктор резко встал с колен, заслонив от нас на некоторое время происходящее. За всю сцену мы с Олей не перекинулись ни единым словом. Она молчала, молчал и я. Разговаривать было особенно не о чем, да и творящееся вокруг привлекало к себе гораздо большее внимание. Первой обет молчания (я бы его назвал в данном случае обетом лицезрения) нарушила Оля. Она всегда это делает — я предпочитаю молчать, хотя бы потому, что всегда знаю, что она скажет. Она или любой собеседник. Это не сложно. На самом деле так умеют все, поскольку все мы просто люди. Л! Ю! Д! И! И этим всё сказано: мозг один и тот же, образ мыслей один и тот же, словарный запас (по-модному лексикон) примерно одинаков и ничего нового друг другу мы сказать не можем, поскольку для чего-то по-настоящему нового ещё не придумано слов. Вот и всё.
Они убьют нас, да?
Нет, что ты… Они уже нас убили.
А почему я это не заметила?
Потому что обычно после собственного убийства больше ничего и не замечаешь.
Но после собственного убийства и не разговариваешь…
Спорный вопрос. Как ты можешь это проверить?
Никак. Умирать я пока не собираюсь!
Я тоже.
Тогда почему ты сказал, что они уже нас убили?
Потому что они действительно это сделали…
У меня руки болят. Ты не мог бы слегка ослабить верёвки?
С большим удовольствием! Ты предпочитаешь силой мысли, телекинезом или зубами?
Ты, правда, веришь в своё чувство юмора?
Нет, конечно. Я даже не совсем понимаю, о чём ты.
Забудь. А руки и, правда, болят. Что они с нами сделают?
Тебе не всё равно?
Нет.
Почему?
Потому что. Ты мне надоел. А поговорить не с кем. Разве что с Безголовыми…
С ними не получится.
Прав. Во всём. Пожалуй, мне действительно всё равно, что сделают… с тобой!
Рад за тебя. То же самое и с моей стороны. А всё-таки я тебя люблю…
Правда?
Правда… Давай смотреть дальше.
Она кивает головой, отворачивается от меня лишь для того, чтобы, через секунду обернувшись, поцеловать воздух между нами. Я не упускаю момента. Со стороны это выглядит как свидание в тюрьме, где возлюбленных разделяет пуле -, взглядо -, смехонепробиваемое стекло…
Между тем зрелище, спектакль, фарс (называйте как угодно) достигает своего апогея. Кондуктор возглавляет шествие, за ним слаженно, как отточенный механизм, движутся «свиньёй» Двуротые, пять Безголовых поддерживают Оркестр, чтобы тот не рухнул. Последнего я вижу со спины, но видно, что он всё ещё жив. Оркестр поворачивается ко мне, на какой-то миг наши глаза встречаются… И не происходит ничего. Ничего не происходит. Его всё так же ведут под конвоем, всё так же он смотрит на меня, всё так же ищет участия, сострадания, или не ищет, что впрочем, больше похоже на правду.
В противоположном конце салона (видно было достаточно хорошо) разгорелась борьба между Оркестром и толпой Двуротых. Несчастный яростно отбивался, каждым ударом снося по две, а то и три головы тварей, но на их стороне было численное преимущество, а кроме всего прочего, отступать было некуда — за спиной только стена и кабина водителя… Автобус продолжал движение, ветер дул в разбитое окно, Кондуктор продолжал усердно молиться, упав на колени посередине автобуса, Гитарист играл. Его мелодия теперь больше соответствовала моменту: она была атональна, хаотична, абсурдна по своей сути, это была музыка на той тонкой грани, где гениальность плавно перетекает в безумие и сливается с ним в океане Смерти. Навечно.
О вытянутые ноги Гитариста и споткнулся Оркестр. Это решило его судьбу, которая, как я уже говорил выше, всегда одна и та же. Не отличаются Парки оригинальностью… Но, это я так, к слову. Двуротые и Безголовые, словно стая голодных волков, набросились на несчастного. Он всё ещё пытался отбиваться, кричал (такого крика я ещё никогда не слышал), но силы стремительно его покидали. Наконец, затих последний вопль, палачи расступились, дабы насладиться делом рук своих.
Он был по-настоящему огромным. Один брошенный случайно взгляд на его тело вызывал суеверный ужас. Больше всего он сейчас напоминал каменного идола Перуна, которого мгновение назад сбросили с базальтового постамента и готовят теперь к последнему плаванью вниз по реке. Без плота и свиты. Захлёбываясь от слёз, ненависти, крови, что продолжает гнать по жилам мраморное сердце, проклиная тех, кто сбросил его с престола… Страшен Оркестр был ещё и потому, что где-то глубоко в сердце теплилась надежда, что вот сейчас, сейчас, сейчас он сожмёт верную руку в кулак, откроет глаза, встанет и отомстит за себя, заставит неверующих узреть праведный гнев Длани Божией. Но он не вставал. Оставался лежать. Холодный, бездушный, жалкий — кусок камня, не боле. Кондуктор резко встал с колен, заслонив от нас на некоторое время происходящее. За всю сцену мы с Олей не перекинулись ни единым словом. Она молчала, молчал и я. Разговаривать было особенно не о чем, да и творящееся вокруг привлекало к себе гораздо большее внимание. Первой обет молчания (я бы его назвал в данном случае обетом лицезрения) нарушила Оля. Она всегда это делает — я предпочитаю молчать, хотя бы потому, что всегда знаю, что она скажет. Она или любой собеседник. Это не сложно. На самом деле так умеют все, поскольку все мы просто люди. Л! Ю! Д! И! И этим всё сказано: мозг один и тот же, образ мыслей один и тот же, словарный запас (по-модному лексикон) примерно одинаков и ничего нового друг другу мы сказать не можем, поскольку для чего-то по-настоящему нового ещё не придумано слов. Вот и всё.
Они убьют нас, да?
Нет, что ты… Они уже нас убили.
А почему я это не заметила?
Потому что обычно после собственного убийства больше ничего и не замечаешь.
Но после собственного убийства и не разговариваешь…
Спорный вопрос. Как ты можешь это проверить?
Никак. Умирать я пока не собираюсь!
Я тоже.
Тогда почему ты сказал, что они уже нас убили?
Потому что они действительно это сделали…
У меня руки болят. Ты не мог бы слегка ослабить верёвки?
С большим удовольствием! Ты предпочитаешь силой мысли, телекинезом или зубами?
Ты, правда, веришь в своё чувство юмора?
Нет, конечно. Я даже не совсем понимаю, о чём ты.
Забудь. А руки и, правда, болят. Что они с нами сделают?
Тебе не всё равно?
Нет.
Почему?
Потому что. Ты мне надоел. А поговорить не с кем. Разве что с Безголовыми…
С ними не получится.
Прав. Во всём. Пожалуй, мне действительно всё равно, что сделают… с тобой!
Рад за тебя. То же самое и с моей стороны. А всё-таки я тебя люблю…
Правда?
Правда… Давай смотреть дальше.
Она кивает головой, отворачивается от меня лишь для того, чтобы, через секунду обернувшись, поцеловать воздух между нами. Я не упускаю момента. Со стороны это выглядит как свидание в тюрьме, где возлюбленных разделяет пуле -, взглядо -, смехонепробиваемое стекло…
Между тем зрелище, спектакль, фарс (называйте как угодно) достигает своего апогея. Кондуктор возглавляет шествие, за ним слаженно, как отточенный механизм, движутся «свиньёй» Двуротые, пять Безголовых поддерживают Оркестр, чтобы тот не рухнул. Последнего я вижу со спины, но видно, что он всё ещё жив. Оркестр поворачивается ко мне, на какой-то миг наши глаза встречаются… И не происходит ничего. Ничего не происходит. Его всё так же ведут под конвоем, всё так же он смотрит на меня, всё так же ищет участия, сострадания, или не ищет, что впрочем, больше похоже на правду.
Страница 5 из 6
