Полупустой салон автобуса… Рядом с кабиной водителя сидит парень лет восемнадцати, на чистой, высокой, ухоженной шее висит жестяная банка из-под кофе, в которой звенят медяки.
Добавить в моё избранное
20 мин, 47 сек 17888
Задул ветер…
Мы выжили только потому, что вовремя бросились на пол. В падении я накрыл нас обоих своей курткой. Под этим импровизированным тентом мы прижались друг к другу так сильно, как только могли. Она начала лихорадочно ощупывать моё лицо руками, прижимать мою голову к своей груди, искать губами мои губы. Она что-то страстно шептала мне про последний миг, последний шанс, о том, что всё кончено, что этот мир до безобразия нелеп, что она только-только начала жить, да что там, она ещё даже не поняла, что такое жизнь, а колокол уже надрывается на башне Собора святого Павла в её родном городке, и что-то ещё про американского писателя, который всё спрашивал и спрашивал: «По ком»…, а уж что он там спрашивал, я не понял: надоел мне этот женский бред, и я перешёл в наступление…
Губы, руки, снова губы. Переплетаемся, словно две змеи в брачный период — невозможно разобрать, где кончаюсь я, и начинается она. Неистово рвём друг на друге мешающую, лишнюю одежду, рычим, кусаем друг друга за плечи, уши, сливаемся в животном, безумном экстазе и распадаемся сразу же на две половины одного яблока. И сливаемся вновь. И всё это длится и длится, длится и длится, длится и длится… Я начинаю видеть звёзды в чернильной мгле космоса моей куртки. Слияние — распад, слияние-распад, слияние — распад… И больше ничего вокруг не существует. Её тело, моё тело, наше тело — одно на двоих… Без конца и без начала — вот оно блаженство. Вот она — Нирвана!
Куртку срывают резким движением. Яркий свет бьёт в глаза. Вижу искажённое злобой лицо кондуктора, чувствую, как десятки рук отрывают меня от Неё, разлучают меня с Олей. Я чувствую, что это навсегда, что вижу её в последний раз, что больше не смогу быть с ней, чувствовать тепло рук на разгорячённом лице, смотреть в её бездонные глаза, самозабвенно пытаясь найти в них своё отражение. И я плачу, кричу, рвусь к ней, но между нами толпятся плотным полукругом обезглавленные тела. Они продолжают двигаться, тянут к Оле руки, из неровных обрубков шей торчат обломки мачты позвоночника, из обрывков сосудов толчками выплёскивается чёрная кровь. Прямо передо мной стоит мужчина, на обрубке шеи которого бьётся, словно парус на ветру, окровавленный галстук. Боюсь оглянуться назад. Боюсь смотреть вперёд. Всего боюсь. Хочу к Оле, но…
Кондуктор стоит чуть в отдалении, бормочет что-то себе под нос, хаотически бьёт по струнам Гитарист… Переборов страх, оглядываюсь. Как и следовало ожидать, вместо головы Гитариста Пустота, сквозь которую можно наслаждаться аляповатыми пятнами крови на стенах автобуса. Меня держат за руки такие же безголовые существа. Вру. У некоторых из них головы не совсем отсечены. Они висят на тонких, непрочных нитях полурассечённых жил, позвонков, лохмотья кожи свисают по краям ран на горле, образуя своеобразный воротник… У некоторых нет рук. Пустые рукава этих несчастных созданий вгоняют в дрожь гораздо сильнее, чем неожиданно открывшиеся вторые рты у некоторых пассажиров… Кроме того, последнее обстоятельство кое-кто сумел использовать на благо (благо ли?) любимому себе: Человек с Батоном больше не чавкает — он отрывает от своей булки огромные куски и проталкивает пищу через вновь открывшееся отверстие напрямую в пищевод. Он даже пытается смеяться… Правда ничего, кроме странного бульканья из разодранной глотки и обескровленных губ не вырывается… Всё равно приятно за человека: хоть кто-то из нас продолжает радоваться жизни в этих весьма неприятным образом сложившихся обстоятельствах. А ещё этот ветер… Осознав бессмысленность и тщетность собственных усилий, висну на руках своих палачей. Отрешённо наблюдаю за происходящим в салоне.
Твари добираются до Оли. Если она ещё не совсем сошла с ума, она покорится судьбе. В конечном счёте, любой её поступок приведёт к одному и тому же финалу. Трепыхания, барахтанья, любые действия — попытка перейти пустыню без капли воды за поясом, перекричать бурю, пробить головой стену. Единственное, что они могут принести — отсрочку неизбежного. Тогда зачем тратить силы? Выбора всё равно нет. Выбора нет.
Рядом со мной заливается плачем Человек Оркестр. Сквозь полузвериные стоны и всхлипывания можно разобрать всего одну короткую, мягкую, как плюшевый мишка и горькую, как осеннее утро или пенициллин, фразу: «Я не хотел». В автобусе начинается движение. Меня под надзором трёх бравых Безголовых конвоируют в хвост салона, где уже организована импровизированная тюрьма: двойное сиденье отгорожено от остальных сидячих мест искусственно созданным нагромождением сумок, пакетов, мешков, зонтов и прочего хлама. К правой стороне этого уютного пристанища галстуками прикручена Оля, соответственно слева было приготовлено место для меня… Не подчиниться было невозможно и через несколько мгновений я, как сверчок из всем известной пословицы, занял свой шесток. Представление входило в кульминационную стадию. Один из Двуротых бросил мне мою куртку. В нём, по всей видимости, ещё остались отголоски того никому ненужного и забытого чувства, именуемого моралью.
Мы выжили только потому, что вовремя бросились на пол. В падении я накрыл нас обоих своей курткой. Под этим импровизированным тентом мы прижались друг к другу так сильно, как только могли. Она начала лихорадочно ощупывать моё лицо руками, прижимать мою голову к своей груди, искать губами мои губы. Она что-то страстно шептала мне про последний миг, последний шанс, о том, что всё кончено, что этот мир до безобразия нелеп, что она только-только начала жить, да что там, она ещё даже не поняла, что такое жизнь, а колокол уже надрывается на башне Собора святого Павла в её родном городке, и что-то ещё про американского писателя, который всё спрашивал и спрашивал: «По ком»…, а уж что он там спрашивал, я не понял: надоел мне этот женский бред, и я перешёл в наступление…
Губы, руки, снова губы. Переплетаемся, словно две змеи в брачный период — невозможно разобрать, где кончаюсь я, и начинается она. Неистово рвём друг на друге мешающую, лишнюю одежду, рычим, кусаем друг друга за плечи, уши, сливаемся в животном, безумном экстазе и распадаемся сразу же на две половины одного яблока. И сливаемся вновь. И всё это длится и длится, длится и длится, длится и длится… Я начинаю видеть звёзды в чернильной мгле космоса моей куртки. Слияние — распад, слияние-распад, слияние — распад… И больше ничего вокруг не существует. Её тело, моё тело, наше тело — одно на двоих… Без конца и без начала — вот оно блаженство. Вот она — Нирвана!
Куртку срывают резким движением. Яркий свет бьёт в глаза. Вижу искажённое злобой лицо кондуктора, чувствую, как десятки рук отрывают меня от Неё, разлучают меня с Олей. Я чувствую, что это навсегда, что вижу её в последний раз, что больше не смогу быть с ней, чувствовать тепло рук на разгорячённом лице, смотреть в её бездонные глаза, самозабвенно пытаясь найти в них своё отражение. И я плачу, кричу, рвусь к ней, но между нами толпятся плотным полукругом обезглавленные тела. Они продолжают двигаться, тянут к Оле руки, из неровных обрубков шей торчат обломки мачты позвоночника, из обрывков сосудов толчками выплёскивается чёрная кровь. Прямо передо мной стоит мужчина, на обрубке шеи которого бьётся, словно парус на ветру, окровавленный галстук. Боюсь оглянуться назад. Боюсь смотреть вперёд. Всего боюсь. Хочу к Оле, но…
Кондуктор стоит чуть в отдалении, бормочет что-то себе под нос, хаотически бьёт по струнам Гитарист… Переборов страх, оглядываюсь. Как и следовало ожидать, вместо головы Гитариста Пустота, сквозь которую можно наслаждаться аляповатыми пятнами крови на стенах автобуса. Меня держат за руки такие же безголовые существа. Вру. У некоторых из них головы не совсем отсечены. Они висят на тонких, непрочных нитях полурассечённых жил, позвонков, лохмотья кожи свисают по краям ран на горле, образуя своеобразный воротник… У некоторых нет рук. Пустые рукава этих несчастных созданий вгоняют в дрожь гораздо сильнее, чем неожиданно открывшиеся вторые рты у некоторых пассажиров… Кроме того, последнее обстоятельство кое-кто сумел использовать на благо (благо ли?) любимому себе: Человек с Батоном больше не чавкает — он отрывает от своей булки огромные куски и проталкивает пищу через вновь открывшееся отверстие напрямую в пищевод. Он даже пытается смеяться… Правда ничего, кроме странного бульканья из разодранной глотки и обескровленных губ не вырывается… Всё равно приятно за человека: хоть кто-то из нас продолжает радоваться жизни в этих весьма неприятным образом сложившихся обстоятельствах. А ещё этот ветер… Осознав бессмысленность и тщетность собственных усилий, висну на руках своих палачей. Отрешённо наблюдаю за происходящим в салоне.
Твари добираются до Оли. Если она ещё не совсем сошла с ума, она покорится судьбе. В конечном счёте, любой её поступок приведёт к одному и тому же финалу. Трепыхания, барахтанья, любые действия — попытка перейти пустыню без капли воды за поясом, перекричать бурю, пробить головой стену. Единственное, что они могут принести — отсрочку неизбежного. Тогда зачем тратить силы? Выбора всё равно нет. Выбора нет.
Рядом со мной заливается плачем Человек Оркестр. Сквозь полузвериные стоны и всхлипывания можно разобрать всего одну короткую, мягкую, как плюшевый мишка и горькую, как осеннее утро или пенициллин, фразу: «Я не хотел». В автобусе начинается движение. Меня под надзором трёх бравых Безголовых конвоируют в хвост салона, где уже организована импровизированная тюрьма: двойное сиденье отгорожено от остальных сидячих мест искусственно созданным нагромождением сумок, пакетов, мешков, зонтов и прочего хлама. К правой стороне этого уютного пристанища галстуками прикручена Оля, соответственно слева было приготовлено место для меня… Не подчиниться было невозможно и через несколько мгновений я, как сверчок из всем известной пословицы, занял свой шесток. Представление входило в кульминационную стадию. Один из Двуротых бросил мне мою куртку. В нём, по всей видимости, ещё остались отголоски того никому ненужного и забытого чувства, именуемого моралью.
Страница 4 из 6
