Жил-был когда-то чабан, и было у него три послушных, трудолюбивых дочери. Он пас овец, а дочки управлялись с делами по дому, и все шло так, как должно было идти. Да с некоторых пор стал чувствовать чабан, что старость гнетет его к земле, и в один прекрасный день так сказал он своим дочкам:
Добавить в моё избранное
9 мин, 10 сек 8905
— Дорогие мои, стар я стал, нет у меня больше сил пасти отару.
— Ах, отец, не печалься, оставайся дома, отдохни, наберись сил, а отару будем мы пасти но очереди, — говорит старшая дочь.
— Согласился б я, дорогая, если б вы были парнями, вы же — девушки-домоседки, боюсь, только выйдете в поле — перепугаетесь чего-нибудь.
— Ох, батюшка, — возразила ему старшая дочь, — увидишь, как еще станем пасти, радоваться будешь — не нарадуешься.
— Помолчи, дочь, ибо с тех пор, как пасу овец, не видел еще чабана с платком на голове и в юбке.
— А мы оденемся в мужскую одежду: зипун, кушму, постолы. Никто нас и не узнает.
— Может, и так.
Недолго думая, надела старшая дочь зипун, обула постолы, на голову натянула кушму, — чем не парень! — обвязалась потом кушаком красным, как пламя, кушму же загнула эдак залихватски. Выпустила затем овец из загона, вывела отару за село и, наигрывая на флуере, направилась к небольшому холму. Старый отец ни придал особого значения словам и смелости дочери, он просто хотел проверить, может ли надеяться в случае беды на нее. Прячась, чтоб не видели остальные дочери, вытащил он из-за балки медвежью шкуру, прокрался в кустарник, натянул на себя шкуру и явился к отаре, — мрр… мрр!., — кидается прямо на овец. Овечки же, едва увидели, что к ним приближается зверь, разбежались вмиг, глазами и то не поймать бы их. Чабан окаменел на месте от страха. Ноги задрожали, палку выронил из рук и, закричав от ужаса, повернул назад, домой, так что только пятки засверкали.
Горестно и досадно стало старику, как никогда. Придя домой, увидел он дочь свою, перепуганную насмерть и блед-«ную, как воск.»
— Ох, беды мои, знал же я, что на вас надежды мало. Только и годитесь, что у плиты вертеться.
— Не огорчайся, отец, — говорит вторая дочь, — поведу теперь я овец на пастбище.
— Дочь дорогая, сидела б ты лучше дома, не хочется мне, чтоб и тебя так напугали звери, как твою сестру.
Да не мог ее отговорить. Девушка оделась в мужскую одежду и погнала овец туда, где трава была гуще.
Отец же не мог усидеть на месте. Хотел он убедиться, может ли быть уверенным в разуме и смелости средней дочери, если (не дай, господь!) случится с ней какая беда. И так же скрываясь, незаметно взял медвежью шкуру, на лесной поляне, к которой как раз приближалась дочь с отарой, надел на себя шкуру и — мрр! мрр!— вышел к ним. Девушка, увидев такую громадину, что шла на нее, рыча и лязгая зубами, повернула овец назад и побежала что было мочи.
Старик же спрятал шкуру и бегом за дочерью. Во двор вошли они почти одновременно. А дома — плач, стенанья, бедный человек света белого не взвидел от такого переполоха. Собрав всех трех дочерей, принялся он их успокаивать и жаловаться на судьбу:
— Ох, мои беды, видно, нету счастья мне на свете: будь у меня сын, была бы сегодня помощь, а так что делать? Пропадут овцы, ухоженные мной, и после стольких лет тяжелого труда останусь я ни с чем.
Младшая дочь так близко к сердцу приняла сетованья отца, что решила помочь его беде во что бы то ни стало.
— Отец, — сказала она, — поведу и я овец на пастбище.
— Оставь, дочь моя, не было мне помощи от старших твоих сестер, а от тебя — тем более. Боюсь, перепугаешься так, что потом в себя не придешь.
— Не испугаюсь я ничего на свете.
— Так все вы говорите дома, под родительской крышей, а там, на поле, дрожите от страха.
Но отговорить никак не мог ее. Сколько ни урезонивал, все равно она сделала так, как сказала. Надела зипун, обула постолы, натянула кушму на голову и отправилась с овцами в лес.
Как вывела она отару во широко поле, одна овечка принялась блеять да суетиться, места себе не находит, будто заболела вертянкой.
— Что приключилось, миоара милая, не по душе тебе твой хозяин иль трава полевая?
— И трава мне нравится, и хозяин по душе, а не могу себе места найти, потому что боюсь:, опять медведь встретится — испугаешься до смерти, как перепугались твои старшие сестры.
Девушка, как все девушки, хоть и была смелой, но все жа боялась одна-одинешенька в поле, и поддержки никакой.
— Ты много раз паслась в этих опасных местах, миоара милая, не будет ли лучше обойти их?
— Обходи-не обходи, опасность — впереди, но ты не бойся. Как увидишь, что медведь направляется к отаре — кидайся к нему с батогом и бей по морде. Девушка очень уж хотела сдержать слово, данное отцу, приободрилась и пошла вперед, — туда, откуда обычно зверь появлялся. Вот и медведь показался, рыча, лязгая зубами, и бросился на овец и девушку. Овцы перепугались, сбились в кучу и хотели было бежать прочь. Девушка же покрутила батогом над головой, свистнула и — трах! — один раз медведя по морде, — бах! — по ребрам так, что отец почувствовал, как медвежья шкура расползается от ударов. Отскочил он в сторону и закричал:
— Стой, дочь моя, не бей!
— Ах, отец, не печалься, оставайся дома, отдохни, наберись сил, а отару будем мы пасти но очереди, — говорит старшая дочь.
— Согласился б я, дорогая, если б вы были парнями, вы же — девушки-домоседки, боюсь, только выйдете в поле — перепугаетесь чего-нибудь.
— Ох, батюшка, — возразила ему старшая дочь, — увидишь, как еще станем пасти, радоваться будешь — не нарадуешься.
— Помолчи, дочь, ибо с тех пор, как пасу овец, не видел еще чабана с платком на голове и в юбке.
— А мы оденемся в мужскую одежду: зипун, кушму, постолы. Никто нас и не узнает.
— Может, и так.
Недолго думая, надела старшая дочь зипун, обула постолы, на голову натянула кушму, — чем не парень! — обвязалась потом кушаком красным, как пламя, кушму же загнула эдак залихватски. Выпустила затем овец из загона, вывела отару за село и, наигрывая на флуере, направилась к небольшому холму. Старый отец ни придал особого значения словам и смелости дочери, он просто хотел проверить, может ли надеяться в случае беды на нее. Прячась, чтоб не видели остальные дочери, вытащил он из-за балки медвежью шкуру, прокрался в кустарник, натянул на себя шкуру и явился к отаре, — мрр… мрр!., — кидается прямо на овец. Овечки же, едва увидели, что к ним приближается зверь, разбежались вмиг, глазами и то не поймать бы их. Чабан окаменел на месте от страха. Ноги задрожали, палку выронил из рук и, закричав от ужаса, повернул назад, домой, так что только пятки засверкали.
Горестно и досадно стало старику, как никогда. Придя домой, увидел он дочь свою, перепуганную насмерть и блед-«ную, как воск.»
— Ох, беды мои, знал же я, что на вас надежды мало. Только и годитесь, что у плиты вертеться.
— Не огорчайся, отец, — говорит вторая дочь, — поведу теперь я овец на пастбище.
— Дочь дорогая, сидела б ты лучше дома, не хочется мне, чтоб и тебя так напугали звери, как твою сестру.
Да не мог ее отговорить. Девушка оделась в мужскую одежду и погнала овец туда, где трава была гуще.
Отец же не мог усидеть на месте. Хотел он убедиться, может ли быть уверенным в разуме и смелости средней дочери, если (не дай, господь!) случится с ней какая беда. И так же скрываясь, незаметно взял медвежью шкуру, на лесной поляне, к которой как раз приближалась дочь с отарой, надел на себя шкуру и — мрр! мрр!— вышел к ним. Девушка, увидев такую громадину, что шла на нее, рыча и лязгая зубами, повернула овец назад и побежала что было мочи.
Старик же спрятал шкуру и бегом за дочерью. Во двор вошли они почти одновременно. А дома — плач, стенанья, бедный человек света белого не взвидел от такого переполоха. Собрав всех трех дочерей, принялся он их успокаивать и жаловаться на судьбу:
— Ох, мои беды, видно, нету счастья мне на свете: будь у меня сын, была бы сегодня помощь, а так что делать? Пропадут овцы, ухоженные мной, и после стольких лет тяжелого труда останусь я ни с чем.
Младшая дочь так близко к сердцу приняла сетованья отца, что решила помочь его беде во что бы то ни стало.
— Отец, — сказала она, — поведу и я овец на пастбище.
— Оставь, дочь моя, не было мне помощи от старших твоих сестер, а от тебя — тем более. Боюсь, перепугаешься так, что потом в себя не придешь.
— Не испугаюсь я ничего на свете.
— Так все вы говорите дома, под родительской крышей, а там, на поле, дрожите от страха.
Но отговорить никак не мог ее. Сколько ни урезонивал, все равно она сделала так, как сказала. Надела зипун, обула постолы, натянула кушму на голову и отправилась с овцами в лес.
Как вывела она отару во широко поле, одна овечка принялась блеять да суетиться, места себе не находит, будто заболела вертянкой.
— Что приключилось, миоара милая, не по душе тебе твой хозяин иль трава полевая?
— И трава мне нравится, и хозяин по душе, а не могу себе места найти, потому что боюсь:, опять медведь встретится — испугаешься до смерти, как перепугались твои старшие сестры.
Девушка, как все девушки, хоть и была смелой, но все жа боялась одна-одинешенька в поле, и поддержки никакой.
— Ты много раз паслась в этих опасных местах, миоара милая, не будет ли лучше обойти их?
— Обходи-не обходи, опасность — впереди, но ты не бойся. Как увидишь, что медведь направляется к отаре — кидайся к нему с батогом и бей по морде. Девушка очень уж хотела сдержать слово, данное отцу, приободрилась и пошла вперед, — туда, откуда обычно зверь появлялся. Вот и медведь показался, рыча, лязгая зубами, и бросился на овец и девушку. Овцы перепугались, сбились в кучу и хотели было бежать прочь. Девушка же покрутила батогом над головой, свистнула и — трах! — один раз медведя по морде, — бах! — по ребрам так, что отец почувствовал, как медвежья шкура расползается от ударов. Отскочил он в сторону и закричал:
— Стой, дочь моя, не бей!
Страница 1 из 3
