Давным-давно, как гласит о том древняя персидская легенда, много-много веков назад явился в Иран и стал править страной некий властелин. Слыл он деспотом, безбожно жестокосердным, каких свет не видывал, и был порождением то ли знойных пустынь, то ли гнилых болот Ассирии.
Добавить в моё избранное
11 мин, 28 сек 15767
Увезти-то увезли, но что после себя в лесу оставили, немудрено догадаться. Плач и причитания, скорбь и отчаяние. Не слышно было веселых песен, не отзывался больше лес на удары молота, застыла, притихла жизнь Оплакали люди свои и чужие потери, а потом собрались вокруг Фрейдуна спросить совета.
Но убитый горем кузнец понурил голову да потупил взгляд, руки повисли, как плети, ноги подкосились, и он сидел опустошенный перед своим горном. Подавлены были и шестеро сыновей, не в силах были ни плакать, ни сокрушаться.
Кузнечные меха обмякли, дотлевали угольки в горне, остывало, обугливалось раскаленное железо, не сверкала ни одна искорка, огонь припорашивало холодной золой.
Так было в лесу, а тем временем во дворце Зохака стоял пир горой. У юношей, доставленных из дремучего леса, поочередно разбивали череп и потчевали мозгами Бивра и Бура.
Свежие были мозги, трепещущие, кровавые. Довольны были оба чудища. Давненько не баловали их столь отменным лакомством. Охотникам за это полагалась надлежащая мзда, приспешники украшали себе грудь орденами. Вкус новых мозгов чрезвычайно понравился Бивру, и он заявил, что отныне у него должна быть только такая пища.
А Буру мозг сына Фрейдуна показался до того питательным, что он категорически заявил: жить он сможет, лишь поглощая такие лакомые куски, добытые у трудового люда.
На следующий же день отряд охотников за мозгами снова отправился в тот самый лес и остановился у кузницы Фрейдуна.
Разговор был короток: у несчастного старика отобрали и второго сына, повалили на землю, заковали в цепи. Порыскав тут и там, захватили двадцать юношей и под плач и причитания поспешно ускакали, увезли их…
Увезти-то увезли, но что после себя в лесу оставили, немудрено догадаться. Вопли и проклятия, опустевшие дома, разгромленные мастерские…
Старый Фрейдун с разбитым сердцем горько зарыдал, но когда мастеровые, лишившиеся своих сыновей, обступили его и спросили совета, он так сказал:
— Мои бедные братья, мы с вами думали, что только мы властны над нашими детьми и над нашим заработком. Но вот лютый деспот и его телохранители-вишапы отняли у нас сыновей, опустошили наши очаги, обездолили матерей, посеяли слезы и горе. Но как знать, насытятся ли они этими жертвами или пожалуют еще и завтра, заберут наших сыновей всех до единого, раскроят им черепа, чтобы набить свою утробу мозгами?
Кто мог знать? Но вдруг все загорелись мимолетной надеждой, а что если вишапам и этого достаточно, что если к ним вернется свобода и больше не будет жертв?
Что за наивность! Имели ли они хоть какое-то представление об утробах Бивра и Бура?
Старику Фрейдуну на третий день пришлось расстаться и с третьим сыном.
Юношу безжалостно повалили на землю, связали и увезли.
Кузнец хотел было запротестовать — раскричался-расшумелся, но ответом ему был удаляющийся хохот похитителей.
Хохот, ругань, свист бича — и посыльные вишапов под вопли и проклятия забрали юношей и увезли.
На следующий день пришел черед четвертого сына. Отчаявшийся Фрейдун разрыдался, попытался упросить вишаповых прислужников, воззвать к их милосердию… но они избили его до полусмерти и увезли и пятого сына, и шестого…
Фрейдун понял, что не дождаться ему милосердия, что не уймется прожорливая утроба Бивра и Бура. Обезлюдел лес — жители либо становились жертвами вишапов. либо бежали-скрывались. Мастерские опустели, смолкли песни, замерли молоты на наковальнях, погас огонь в горнах.
Людское горе снова зачало Великое Страдание, породившее то грозное детище, которому предстояло нанести мощный удар и низвергнуть трон деспотии.
Вспыхивающие в стране искры неожиданно стя-нулись друг к другу, слились воедино в пламя и угрожающе поднялись над лесом.
Людское горе высушило слезы старого Фрейдуна, и в глазах у него запрыгали искорки. В кузнице снова зажегся горн, старый мастер повязал кожаный перед-пик, взял в руки молот и запел грозную песню.
Среди ночи встрепенулся, пробудился лес от его громовых призывов.
— Вставайте! Поднимайтесь, мастеровые люди! — крикнул он изо всей силы. — Поднимайтесь, мученики, пробил час — либо погибнем, либо снесем трон деспота.
Сказал так старый мастер, сорвал с себя передник, привязал его к древку, как знамя, в другую руку взял молот и двинулся вперед.
Из конца в конец, от моря до моря пронесся великий клич войны, трудящийся люд выбрался из укрытий, сплотился под кожаным передником-знаменем — возник большой грозный отряд, и при первом же натиске он разгромил палачей, ставленников вишапов, всех до единого и направился дальше.
Отряд трудовых людей, разбивший позорные цепи рабства, разрастался, тысячекратно пополнялся…
То был настоящий бешеный поток, он хлынул со всех сторон, разгромил все преграды, разбил, уничтожил все оковы и ринулся дальше семимильными шагами, а врезавшись в кровавую грудь деспотии, завыл, точно буря, и, разрастаясь, понесся снежной лавиной.
Но убитый горем кузнец понурил голову да потупил взгляд, руки повисли, как плети, ноги подкосились, и он сидел опустошенный перед своим горном. Подавлены были и шестеро сыновей, не в силах были ни плакать, ни сокрушаться.
Кузнечные меха обмякли, дотлевали угольки в горне, остывало, обугливалось раскаленное железо, не сверкала ни одна искорка, огонь припорашивало холодной золой.
Так было в лесу, а тем временем во дворце Зохака стоял пир горой. У юношей, доставленных из дремучего леса, поочередно разбивали череп и потчевали мозгами Бивра и Бура.
Свежие были мозги, трепещущие, кровавые. Довольны были оба чудища. Давненько не баловали их столь отменным лакомством. Охотникам за это полагалась надлежащая мзда, приспешники украшали себе грудь орденами. Вкус новых мозгов чрезвычайно понравился Бивру, и он заявил, что отныне у него должна быть только такая пища.
А Буру мозг сына Фрейдуна показался до того питательным, что он категорически заявил: жить он сможет, лишь поглощая такие лакомые куски, добытые у трудового люда.
На следующий же день отряд охотников за мозгами снова отправился в тот самый лес и остановился у кузницы Фрейдуна.
Разговор был короток: у несчастного старика отобрали и второго сына, повалили на землю, заковали в цепи. Порыскав тут и там, захватили двадцать юношей и под плач и причитания поспешно ускакали, увезли их…
Увезти-то увезли, но что после себя в лесу оставили, немудрено догадаться. Вопли и проклятия, опустевшие дома, разгромленные мастерские…
Старый Фрейдун с разбитым сердцем горько зарыдал, но когда мастеровые, лишившиеся своих сыновей, обступили его и спросили совета, он так сказал:
— Мои бедные братья, мы с вами думали, что только мы властны над нашими детьми и над нашим заработком. Но вот лютый деспот и его телохранители-вишапы отняли у нас сыновей, опустошили наши очаги, обездолили матерей, посеяли слезы и горе. Но как знать, насытятся ли они этими жертвами или пожалуют еще и завтра, заберут наших сыновей всех до единого, раскроят им черепа, чтобы набить свою утробу мозгами?
Кто мог знать? Но вдруг все загорелись мимолетной надеждой, а что если вишапам и этого достаточно, что если к ним вернется свобода и больше не будет жертв?
Что за наивность! Имели ли они хоть какое-то представление об утробах Бивра и Бура?
Старику Фрейдуну на третий день пришлось расстаться и с третьим сыном.
Юношу безжалостно повалили на землю, связали и увезли.
Кузнец хотел было запротестовать — раскричался-расшумелся, но ответом ему был удаляющийся хохот похитителей.
Хохот, ругань, свист бича — и посыльные вишапов под вопли и проклятия забрали юношей и увезли.
На следующий день пришел черед четвертого сына. Отчаявшийся Фрейдун разрыдался, попытался упросить вишаповых прислужников, воззвать к их милосердию… но они избили его до полусмерти и увезли и пятого сына, и шестого…
Фрейдун понял, что не дождаться ему милосердия, что не уймется прожорливая утроба Бивра и Бура. Обезлюдел лес — жители либо становились жертвами вишапов. либо бежали-скрывались. Мастерские опустели, смолкли песни, замерли молоты на наковальнях, погас огонь в горнах.
Людское горе снова зачало Великое Страдание, породившее то грозное детище, которому предстояло нанести мощный удар и низвергнуть трон деспотии.
Вспыхивающие в стране искры неожиданно стя-нулись друг к другу, слились воедино в пламя и угрожающе поднялись над лесом.
Людское горе высушило слезы старого Фрейдуна, и в глазах у него запрыгали искорки. В кузнице снова зажегся горн, старый мастер повязал кожаный перед-пик, взял в руки молот и запел грозную песню.
Среди ночи встрепенулся, пробудился лес от его громовых призывов.
— Вставайте! Поднимайтесь, мастеровые люди! — крикнул он изо всей силы. — Поднимайтесь, мученики, пробил час — либо погибнем, либо снесем трон деспота.
Сказал так старый мастер, сорвал с себя передник, привязал его к древку, как знамя, в другую руку взял молот и двинулся вперед.
Из конца в конец, от моря до моря пронесся великий клич войны, трудящийся люд выбрался из укрытий, сплотился под кожаным передником-знаменем — возник большой грозный отряд, и при первом же натиске он разгромил палачей, ставленников вишапов, всех до единого и направился дальше.
Отряд трудовых людей, разбивший позорные цепи рабства, разрастался, тысячекратно пополнялся…
То был настоящий бешеный поток, он хлынул со всех сторон, разгромил все преграды, разбил, уничтожил все оковы и ринулся дальше семимильными шагами, а врезавшись в кровавую грудь деспотии, завыл, точно буря, и, разрастаясь, понесся снежной лавиной.
Страница 3 из 4
