Однажды в прежние времена жили три девицы, что в обличье уток купались в море. Бросили они на берегу свои наряды, и увидел эти наряды один юноша. Он взял одеяние одной из них и припрятал…
Добавить в моё избранное
9 мин, 29 сек 10868
Накупавшись вдоволь, эти утки вышли из воды на берег и превратились в людей, в обыкновенных девушек. Две из них нашли свои платья, третья своих не нашла. Она промолвила: «Если тот, кто унес мои одежды, — парень, то принеси их назад, я выйду за тебя замуж! Если же ты женщина, то верни во имя Господне!» Тот юноша принес ее одежду, она облачилась в свой наряд, эта девушка, и пообещала:«Я поутру приплыву к тебе на трех золотых кораблях».
Юноша дожидался всю ночь, всё не мог дождаться. Из моря поднялась женщина, сказала ему: «Давай я поищу у тебя в голове, ты ведь хочешь спать». Согласился юноша, и она перебирала волосы, перебирала, и сонные иглы в уши ему воткнула. Когда та девица приплыла на трех золотых кораблях, она будила юношу, не добудилась. Промолвила: «Девушка ли тебе по душе не пришлась или приданого недостает? Красивей, чем теперь, мне не стать, но если приданого мало, то завтра я приплыву на шести золотых кораблях».
На другой день приплыла девица к юноше на шести золотых кораблях. А та женщина снова воткнула ему в уши сонные иглы. Девица будила юношу, не добудилась. Промолвила: «Девушка ли тебе по душе не пришлась или приданого недостает? Красивей, чем теперь, мне не стать, но если приданого мало, то завтра я приплыву на девяти золотых кораблях».
Юноша опять всю ночь ее дожидался — не мог дождаться. В третий раз поднялась из моря та женщина, сказала: «Давай я поищу у тебя в голове, ты ведь хочешь спать» Опять она перебирала волосы, перебирала и засунула сонные иглы ему в уши. Девица приплыла на девяти золотых кораблях, будила-будила, не добудилась. Сказала:«Девушка ли тебе по душе не пришлась или приданого недостает? Красивей чем теперь мне не стать и добра у меня, кроме этого, больше нет. Ты меня не увидишь, пока не сносишь три пары железных башмаков на ногах, три пары железных посохов в руках не изотрешь».
Юноша задумался, что ему делать. Пошел в кузницу, велел сковать ему три пары железных башмаков и три пары посохов. Башмаки надел на ноги, взял посохи в руки, отправился в путь. Прошагал, не ведомо сколько времени, неизвестно сколько дней. Избенка на петушиной ноге вертится, он говорит ей: «Изба-избушка моя, разверниська, стань путнику приютом на ночь». Изба перестала вращаться. Он заходит вовнутрь. Там на лавке сидит старуха, нос как угольная кочерга, глаза с черпаки величиной. Старуха и говорит: «Хуххуух, тридцать лет в моей избенке не бывало крещеного духа, вот теперь пришел мне в рот закуской, заполз как змея в руки». Юноша отвечает:
— Какая из меня закуска, бабуся, не гороховый суп — а помойная вода, вместо мяса — один хрящик.
— Оххох, — говорит, — да ты же мой племянник, сын братца родимого!
Потчует, поит, укладывает юношу почивать. Взяла, надела себе на ноги башмашки юноши и взяла в руки его посохи. Ночь напролет стегает их в сенях, колет, крошит в прах, потом выкинула из окна на двор. Юноша утром встает, просыпается, одевает поутру другие башмаки на ноги, берет в руки другие посохи. Спрашивает: «А вы не знаете, тетушка любезная, вот такуюто по имени, такуюто обличьем?» Старуха говорит:«Нет, я не знаю. Отсюда пути версту, вон там живет моя сестрица, она должна знать».
Он опять отправился в путь, долго шагает: то ли годы, то ли дни, неведомо. Опять избенка вертится на петушьиной ноге. Он говорит ей: «Избушка моя, моя маленькая, разверниська, стань путнику приютом на ночь». Изба перестала вращаться. Он заходит вовнутрь. Старуха сидит на закроме, нос как угольная кочерга, глаза с черпаки величиной. Говорит:
— Хуххуух, тридцать лет в моей избенке не бывало крещеного духа, вот теперь пришел мне в рот как закуска, как змея в руки заполз.
— Какая из меня закуска, бабуся, не гороховый суп — а помойная вода, вместо мяса — один хрящик.
— А-а, — говорит старуха, — ты мой племянник, сын братца родимого!
Опять она его потчует, поит, укладывает юношу почивать; тоже надела себе на ноги башмашки юноши, а в руки взяла его посохи. Ночью тоже стегает их, колет, крошит. Когда они раскрошились, она опять выкинула обломки во двор. Юноша утром встает, просыпается, одевает последние башмаки на ноги, берет в руки последние посохи. Спрашивает:
— А вы не знаете, тетушка любезная, вот такуюто по имени, такуюто обличьем?
— Нет, я не знаю. Моя сестрица, что живет за версту отсюда, она должна знать ее.
Он опять шагал, шагал, то ли годы, то ли дни прошагал, неведомо. Опять избенка вертится на петушинй ноге. Он говорит избенке: «Избушка моя, моя маленькая, развернись-ка, стань путнику приютом на ночь». Изба также перестала вращаться, он заходит вовнутрь, старуха сидит на печи-каменке, нос как угольная кочерга, глаза с черпаки величиной. Она говорит:
— Хуххуух, вот теперь пришла мне в рот закуска, как змея в руки заползла.
— Какая из меня закуска, бабуся, не гороховый суп — а помойная вода, вместо мяса один хрящик.
Юноша дожидался всю ночь, всё не мог дождаться. Из моря поднялась женщина, сказала ему: «Давай я поищу у тебя в голове, ты ведь хочешь спать». Согласился юноша, и она перебирала волосы, перебирала, и сонные иглы в уши ему воткнула. Когда та девица приплыла на трех золотых кораблях, она будила юношу, не добудилась. Промолвила: «Девушка ли тебе по душе не пришлась или приданого недостает? Красивей, чем теперь, мне не стать, но если приданого мало, то завтра я приплыву на шести золотых кораблях».
На другой день приплыла девица к юноше на шести золотых кораблях. А та женщина снова воткнула ему в уши сонные иглы. Девица будила юношу, не добудилась. Промолвила: «Девушка ли тебе по душе не пришлась или приданого недостает? Красивей, чем теперь, мне не стать, но если приданого мало, то завтра я приплыву на девяти золотых кораблях».
Юноша опять всю ночь ее дожидался — не мог дождаться. В третий раз поднялась из моря та женщина, сказала: «Давай я поищу у тебя в голове, ты ведь хочешь спать» Опять она перебирала волосы, перебирала и засунула сонные иглы ему в уши. Девица приплыла на девяти золотых кораблях, будила-будила, не добудилась. Сказала:«Девушка ли тебе по душе не пришлась или приданого недостает? Красивей чем теперь мне не стать и добра у меня, кроме этого, больше нет. Ты меня не увидишь, пока не сносишь три пары железных башмаков на ногах, три пары железных посохов в руках не изотрешь».
Юноша задумался, что ему делать. Пошел в кузницу, велел сковать ему три пары железных башмаков и три пары посохов. Башмаки надел на ноги, взял посохи в руки, отправился в путь. Прошагал, не ведомо сколько времени, неизвестно сколько дней. Избенка на петушиной ноге вертится, он говорит ей: «Изба-избушка моя, разверниська, стань путнику приютом на ночь». Изба перестала вращаться. Он заходит вовнутрь. Там на лавке сидит старуха, нос как угольная кочерга, глаза с черпаки величиной. Старуха и говорит: «Хуххуух, тридцать лет в моей избенке не бывало крещеного духа, вот теперь пришел мне в рот закуской, заполз как змея в руки». Юноша отвечает:
— Какая из меня закуска, бабуся, не гороховый суп — а помойная вода, вместо мяса — один хрящик.
— Оххох, — говорит, — да ты же мой племянник, сын братца родимого!
Потчует, поит, укладывает юношу почивать. Взяла, надела себе на ноги башмашки юноши и взяла в руки его посохи. Ночь напролет стегает их в сенях, колет, крошит в прах, потом выкинула из окна на двор. Юноша утром встает, просыпается, одевает поутру другие башмаки на ноги, берет в руки другие посохи. Спрашивает: «А вы не знаете, тетушка любезная, вот такуюто по имени, такуюто обличьем?» Старуха говорит:«Нет, я не знаю. Отсюда пути версту, вон там живет моя сестрица, она должна знать».
Он опять отправился в путь, долго шагает: то ли годы, то ли дни, неведомо. Опять избенка вертится на петушьиной ноге. Он говорит ей: «Избушка моя, моя маленькая, разверниська, стань путнику приютом на ночь». Изба перестала вращаться. Он заходит вовнутрь. Старуха сидит на закроме, нос как угольная кочерга, глаза с черпаки величиной. Говорит:
— Хуххуух, тридцать лет в моей избенке не бывало крещеного духа, вот теперь пришел мне в рот как закуска, как змея в руки заполз.
— Какая из меня закуска, бабуся, не гороховый суп — а помойная вода, вместо мяса — один хрящик.
— А-а, — говорит старуха, — ты мой племянник, сын братца родимого!
Опять она его потчует, поит, укладывает юношу почивать; тоже надела себе на ноги башмашки юноши, а в руки взяла его посохи. Ночью тоже стегает их, колет, крошит. Когда они раскрошились, она опять выкинула обломки во двор. Юноша утром встает, просыпается, одевает последние башмаки на ноги, берет в руки последние посохи. Спрашивает:
— А вы не знаете, тетушка любезная, вот такуюто по имени, такуюто обличьем?
— Нет, я не знаю. Моя сестрица, что живет за версту отсюда, она должна знать ее.
Он опять шагал, шагал, то ли годы, то ли дни прошагал, неведомо. Опять избенка вертится на петушинй ноге. Он говорит избенке: «Избушка моя, моя маленькая, развернись-ка, стань путнику приютом на ночь». Изба также перестала вращаться, он заходит вовнутрь, старуха сидит на печи-каменке, нос как угольная кочерга, глаза с черпаки величиной. Она говорит:
— Хуххуух, вот теперь пришла мне в рот закуска, как змея в руки заползла.
— Какая из меня закуска, бабуся, не гороховый суп — а помойная вода, вместо мяса один хрящик.
Страница 1 из 3
