Мне хотелось бы сказать, что именно скука, мучившая с детства, отличала мое формирование как личности. Но, будучи объективным, не могу этого утверждать. Большинство окружавших меня детей так же томились, как и я…
Добавить в моё избранное
6 мин, 8 сек 18602
То, что представлялось взрослым важным и требующим изучения, казалось детям скучищей, а всё полезное и здоровое было невкусным или однообразным. Как сказал один из римских императоров, всё, что есть хорошего в жизни, либо аморально, либо противозаконно, либо ведёт к ожирению. Латинянин знал, о чём говорил. И дети знают тоже. Поголовно! Потом, под прессом воспитания, этой тяжелейшей формы насилия одного человека над другим, дети меняются, как принято считать, в лучшую сторону. Но чем так уж хороши, скажите мне, наполнившие города толпы ограниченных, жадных, готовых поверить в любую чушь тварей, желающих пожрать весь мир, гадящих вокруг себя и, периодически, под себя? Почему девиз «пойди, купи что-нибудь новое и насладись им в своей берлоге» — это знак цивилизованного человека? Кто сказал, что животные с гипертрофированным набором условных рефлексов, вроде«переходи на зелёный» и«становись в очередь», — это РАЗУМНЫЕ существа? Лично я в них ничего разумного не вижу.
С одним соглашусь: если тупой, невежественный и запуганный потребитель — идеал воспитанного человека, то такие, как я, безусловно, появляются в результате недостатка воспитания. А может быть, противодействие изначальной детской природы оказывается сильнее диктата взрослых, не знаю.
Посудите сами: никому так и не удалось убедить меня в необходимости уважать идиота просто за то, что он «человек». Для меня это вовсе не очевидно, скорее, наоборот. Большинству же эту идею впихивают в башку в первые школьные годы более или менее успешно, и потом, в ходе столкновений с грубой и, кстати, честной реальностью, годам к семидесяти люди, если не успевают совсем утратить способность мыслить, возвращаются к тому, с чего начинали: тупицы и невежи не достойны уважения, их нельзя равнять с собой, и относиться к ним надо соответственно их уровню. Вот только в старости относиться-то становится, скажем так, физически затруднительно. Можно только скорбеть о невозвратимо прошедшей жизни, испохабленной непрерывным самообманом.
Вы считаете меня выродком, а я, как положено выродку, считаю большинство из вас идиотами и уродами, причём уродами, тщательно сформированными по изуверскому образцу ложной морали, подобно тем людям-игрушкам, которых выращивала себе в затейливых бутылках китайская знать. А вам, к тому же, ещё и похозяйничали в лобных долях мозга скальпелями разнообразных табу, поэтому вы просите прощения за любое возникающее желание или, наоборот, считаете, что все должны ваши желания исполнять. Ну да ладно, от меня ведь и ждут, чтобы я поносил людей. А я терпеть не могу поступать так, как от меня ждут.
Мне с детства претили глупые коллективные занятия, прививаемые взрослыми. Никому с этим отвращением справиться так и не удалось. Ни матери, ни воспитателям, ни моим сверстникам, которые, уже наученные взрослыми, что «деткам надо дружить и вместе играть», старались меня вовлечь в свои идиотские забавы. Помните так называемые «подвижные игры»? Ну какой интерес можно найти в бесконечном повторе одних и тех же движений? Почему это должно развлекать? Какова была ваша первая живая реакция на подобные «развлечения»? Вспомните, ну, будьте честны хотя бы сами с собой! Вспомнили? Скука! Но родители раз за разом убеждали: вместо того, чтобы бегать по округе, «пачкаясь и собирая всякую дрянь» (кстати, естественное познавание действительности), гораздо лучше в сорок пятый раз забрасывать один и тот же мячик в одно и то же кольцо. Тьфу! До сих пор не пойму, почему со временем детям начинает казаться, будто в этой канители что-то есть? Подозреваю, они просто смиряются с неизбежностью. Я — не смирился. И теперь вы называете меня монстром!
Да, я был злобным ребенком. Любой озлобился бы в такой атмосфере, но не у каждого хватит запала надолго! Я огрызался и всеми средствами избегал как других детей, так и, в особенности, взрослых. Правда, в одиночестве я тоже скучал. До той поры, пока не довелось в кровь разнести лицо одному особенно докучавшему мальчику. До чего приставучий был! И сейчас вспоминаю, так даже дрожь от ненависти берёт!
Я рассек ему щёку железной детской лопаткой. Тогда пластмасса ещё не была так распространена, и металлические штыковые лопатки встречались. Такой вот «скальпель» стал инструментом моего познания мира.
Хлынула кровь, и я заворожено смотрел, как меняется лицо раненого, как на нём появляется не это идиотическое, подхватываемое детьми друг у друга, словно зараза, веселье, а СВОЁ СОБСТВЕННОЕ выражение. Ужас заставил мальчишку жить не по правилам какой-то там очередной развивающей игры, а существовать по-настоящему! Прекрасное зрелище! Клянусь своей шкурой — единственным, что у меня есть — я всем сердцем любил парнишку в тот момент! Передо мной был ЧЕЛОВЕК, а не очередная версия «мальчика на прогулке»! К моему великому горю, это длилось недолго. Человек быстро обернулся дрессированным зверёнышем, вспомнившим: надо звать маму, надо обзывать меня дурными словами, надо срочно считать меня плохим…
С одним соглашусь: если тупой, невежественный и запуганный потребитель — идеал воспитанного человека, то такие, как я, безусловно, появляются в результате недостатка воспитания. А может быть, противодействие изначальной детской природы оказывается сильнее диктата взрослых, не знаю.
Посудите сами: никому так и не удалось убедить меня в необходимости уважать идиота просто за то, что он «человек». Для меня это вовсе не очевидно, скорее, наоборот. Большинству же эту идею впихивают в башку в первые школьные годы более или менее успешно, и потом, в ходе столкновений с грубой и, кстати, честной реальностью, годам к семидесяти люди, если не успевают совсем утратить способность мыслить, возвращаются к тому, с чего начинали: тупицы и невежи не достойны уважения, их нельзя равнять с собой, и относиться к ним надо соответственно их уровню. Вот только в старости относиться-то становится, скажем так, физически затруднительно. Можно только скорбеть о невозвратимо прошедшей жизни, испохабленной непрерывным самообманом.
Вы считаете меня выродком, а я, как положено выродку, считаю большинство из вас идиотами и уродами, причём уродами, тщательно сформированными по изуверскому образцу ложной морали, подобно тем людям-игрушкам, которых выращивала себе в затейливых бутылках китайская знать. А вам, к тому же, ещё и похозяйничали в лобных долях мозга скальпелями разнообразных табу, поэтому вы просите прощения за любое возникающее желание или, наоборот, считаете, что все должны ваши желания исполнять. Ну да ладно, от меня ведь и ждут, чтобы я поносил людей. А я терпеть не могу поступать так, как от меня ждут.
Мне с детства претили глупые коллективные занятия, прививаемые взрослыми. Никому с этим отвращением справиться так и не удалось. Ни матери, ни воспитателям, ни моим сверстникам, которые, уже наученные взрослыми, что «деткам надо дружить и вместе играть», старались меня вовлечь в свои идиотские забавы. Помните так называемые «подвижные игры»? Ну какой интерес можно найти в бесконечном повторе одних и тех же движений? Почему это должно развлекать? Какова была ваша первая живая реакция на подобные «развлечения»? Вспомните, ну, будьте честны хотя бы сами с собой! Вспомнили? Скука! Но родители раз за разом убеждали: вместо того, чтобы бегать по округе, «пачкаясь и собирая всякую дрянь» (кстати, естественное познавание действительности), гораздо лучше в сорок пятый раз забрасывать один и тот же мячик в одно и то же кольцо. Тьфу! До сих пор не пойму, почему со временем детям начинает казаться, будто в этой канители что-то есть? Подозреваю, они просто смиряются с неизбежностью. Я — не смирился. И теперь вы называете меня монстром!
Да, я был злобным ребенком. Любой озлобился бы в такой атмосфере, но не у каждого хватит запала надолго! Я огрызался и всеми средствами избегал как других детей, так и, в особенности, взрослых. Правда, в одиночестве я тоже скучал. До той поры, пока не довелось в кровь разнести лицо одному особенно докучавшему мальчику. До чего приставучий был! И сейчас вспоминаю, так даже дрожь от ненависти берёт!
Я рассек ему щёку железной детской лопаткой. Тогда пластмасса ещё не была так распространена, и металлические штыковые лопатки встречались. Такой вот «скальпель» стал инструментом моего познания мира.
Хлынула кровь, и я заворожено смотрел, как меняется лицо раненого, как на нём появляется не это идиотическое, подхватываемое детьми друг у друга, словно зараза, веселье, а СВОЁ СОБСТВЕННОЕ выражение. Ужас заставил мальчишку жить не по правилам какой-то там очередной развивающей игры, а существовать по-настоящему! Прекрасное зрелище! Клянусь своей шкурой — единственным, что у меня есть — я всем сердцем любил парнишку в тот момент! Передо мной был ЧЕЛОВЕК, а не очередная версия «мальчика на прогулке»! К моему великому горю, это длилось недолго. Человек быстро обернулся дрессированным зверёнышем, вспомнившим: надо звать маму, надо обзывать меня дурными словами, надо срочно считать меня плохим…
Страница 1 из 2
