Влажный шлепок половой тряпки, оставивший грязные разводы на его лице, Андрей помнил очень хорошо. Пожалуй, настолько хорошо, что смог бы воспроизвести каждое движение руки матери до мельчайших подробностей. Ее пьяное лицо с размазавшейся по щекам губной помадой и горящими ненавистью глазами, казалось, навеки запечатлелось на сетчатке, будто выжженный яростным светом неровный круг…
Добавить в моё избранное
6 мин, 2 сек 19706
Ты испортил все, что только мог: отнял у меня свободу, друзей, работу, фигуру и здоровье, а взамен я получила лишь уродливый шрам да обгаженные пеленки!
Поэтому не стой тут как вкопанный, изображая безбрежное страдание! Я не намерена смотреть на твою вытянувшуюся харю! Убирайся!
Шлепок по лицу. Грязь на щеке. Грязь в сердце. Грязь — повсюду.
Андрей поднялся медленно, через силу. Так же медленно ступил в сторону, не обращая внимания ни на предупреждающе громкий окрик отца, ни на осколки стекла, вонзившиеся в босые ноги. А через мгновение он уже мчался по залитой радостным светом улице, не разбирая дороги и с трудом удерживаясь, чтобы не закричать.
И что ты теперь будешь делать? — вопрошала тишина, воцарившаяся в его душе, и он не знал, что ей ответить. — Куда ты пойдешь? Как будешь жить? Кому доверишь сокровенное?
Крутой склон обрывался в темноте. Впереди чернела Ока.
Топиться пойдешь, идиот? Из-за НЕЕ? — не поверила тишина и рассмеялась. Андрей внезапно остановился, твердо убежденный в том, что для того, чтобы рассмеяться, ей понадобился весь запас воздуха из его легких. Он едва сумел отдышаться — и мешком свалился в густую поросль травы.
С реки доносился слабый, но отчетливый гнилостный запах.
Ты будешь гнить и пахнуть так же отвратительно, мой дорогой, — пообещала тишина. — Скажи, неужели тебе действительно этого хочется?
Он не ответил. У него не осталось сил отвечать.
У меня есть предложение. Как альтернатива тому, что ты задумал, но не успел воплотить в реальность.
— Какое? — шепнул он в темноту, и резко пахнущая трава зашуршала над его заплаканным лицом, обращенным к звездам.
Ему показалось, или в этом шорохе он действительно различил слова?
Закат нового дня догорал, щедро расплескивая алые брызги лучей, смешанных с обрывками облаков и новых воспоминаний.
Он навеки запомнит ее такой, как увидел в последний раз, перед тем как вытереть испачканное кровью лезвие кухонного ножа о половую тряпку.
А ее прекрасные карие глаза — такие добрые и заботливые, словно тишина над детской колыбелью, — останутся с ним навсегда… Или, по крайней мере, до тех пор, пока спешащая по следу собака-ищейка не найдет их в прибрежных зарослях осота.
Он не оправдывал себя, укрывшись в пещере и надрывно воя от неизбывного горя.
Он не надеялся, что его оправдают другие, когда увидят, что вместо слез из его опустошенных глазниц струятся алые, соленые капли.
Он не мог и предположить, что пойдет на поводу у безымянного голоса, которого боялся и ненавидел. Но так случилось, и единственное, о чем он теперь знал наверняка, так это о том, что ни раскаяние, ни бесконечное сожаление, ни безмерное страдание не смогут вернуть ему человека, которого он боготворил.
Он вышел бы навстречу правосудию, подоспевшему к его тайному убежищу и окружившему его со всех сторон, вышел бы добровольно… если бы только смог. Но он был уже мертв, и лишь запоздалое, гулкое эхо его голоса по-прежнему металось в глубине пещеры, бросаясь от стены к стене, взлетая и падая на влажную от пролившейся крови землю.
— Скажите мне, что я не сумел! — кричало эхо.
— Скажите мне, что она жива… — прошелестела тишина и разбилась на миллионы кровавых осколков.
Поэтому не стой тут как вкопанный, изображая безбрежное страдание! Я не намерена смотреть на твою вытянувшуюся харю! Убирайся!
Шлепок по лицу. Грязь на щеке. Грязь в сердце. Грязь — повсюду.
Андрей поднялся медленно, через силу. Так же медленно ступил в сторону, не обращая внимания ни на предупреждающе громкий окрик отца, ни на осколки стекла, вонзившиеся в босые ноги. А через мгновение он уже мчался по залитой радостным светом улице, не разбирая дороги и с трудом удерживаясь, чтобы не закричать.
И что ты теперь будешь делать? — вопрошала тишина, воцарившаяся в его душе, и он не знал, что ей ответить. — Куда ты пойдешь? Как будешь жить? Кому доверишь сокровенное?
Крутой склон обрывался в темноте. Впереди чернела Ока.
Топиться пойдешь, идиот? Из-за НЕЕ? — не поверила тишина и рассмеялась. Андрей внезапно остановился, твердо убежденный в том, что для того, чтобы рассмеяться, ей понадобился весь запас воздуха из его легких. Он едва сумел отдышаться — и мешком свалился в густую поросль травы.
С реки доносился слабый, но отчетливый гнилостный запах.
Ты будешь гнить и пахнуть так же отвратительно, мой дорогой, — пообещала тишина. — Скажи, неужели тебе действительно этого хочется?
Он не ответил. У него не осталось сил отвечать.
У меня есть предложение. Как альтернатива тому, что ты задумал, но не успел воплотить в реальность.
— Какое? — шепнул он в темноту, и резко пахнущая трава зашуршала над его заплаканным лицом, обращенным к звездам.
Ему показалось, или в этом шорохе он действительно различил слова?
Закат нового дня догорал, щедро расплескивая алые брызги лучей, смешанных с обрывками облаков и новых воспоминаний.
Он навеки запомнит ее такой, как увидел в последний раз, перед тем как вытереть испачканное кровью лезвие кухонного ножа о половую тряпку.
А ее прекрасные карие глаза — такие добрые и заботливые, словно тишина над детской колыбелью, — останутся с ним навсегда… Или, по крайней мере, до тех пор, пока спешащая по следу собака-ищейка не найдет их в прибрежных зарослях осота.
Он не оправдывал себя, укрывшись в пещере и надрывно воя от неизбывного горя.
Он не надеялся, что его оправдают другие, когда увидят, что вместо слез из его опустошенных глазниц струятся алые, соленые капли.
Он не мог и предположить, что пойдет на поводу у безымянного голоса, которого боялся и ненавидел. Но так случилось, и единственное, о чем он теперь знал наверняка, так это о том, что ни раскаяние, ни бесконечное сожаление, ни безмерное страдание не смогут вернуть ему человека, которого он боготворил.
Он вышел бы навстречу правосудию, подоспевшему к его тайному убежищу и окружившему его со всех сторон, вышел бы добровольно… если бы только смог. Но он был уже мертв, и лишь запоздалое, гулкое эхо его голоса по-прежнему металось в глубине пещеры, бросаясь от стены к стене, взлетая и падая на влажную от пролившейся крови землю.
— Скажите мне, что я не сумел! — кричало эхо.
— Скажите мне, что она жива… — прошелестела тишина и разбилась на миллионы кровавых осколков.
Страница 2 из 2
