Нет такого журналиста, который бы не мечтал хоть раз в жизни написать роман или повесть… Поэтому не было ничего из ряда вон выходящего в том, что Евгений Карычев принёс мне однажды довольно объёмистую рукопись и смущённо попросил прочесть её, а если подойдёт — продвинуть в печать.
Добавить в моё избранное
274 мин, 58 сек 13728
Скуратов оглядел вошедшего, провёл двумя пальцами по коротко стриженным усам, кашлянул:
— Кхе… Это, стало быть, однако, вы Наталью нашу расписали, толком не разобравшись в деле?
— Я вот именно, Никита Евграфович… — начал было Чудинов, проклиная уже себя за то, что решил пойти сюда.
— «Никита Евграфович, Никита Евграфович»! — негодующе повторил старик. — Не годится так, однако, с лёту, с ходу, да и бултых в воду! Мы тут спокон веку по-своему на лыжи поставлены. Это понять надо. Да ладно, не маши на меня, мать, я тебе не комар какой, не отмахнёшься! Без тебя знаю. Верно, вы раздевайтесь. Садитесь, коли уж пришли. Савелий, подай пиджак.
Сын подал ему из-за перегородки пиджак, к лацкану которого были привинчены ордена: старый, без колодки, орден Боевого Красного Знамени — памятка о партизанских делах времён гражданской войны, и новый, на ленточке, — Трудового.
— Вот мне бы очень хотелось поговорить с вами, — попытался опять завести разговор Чудинов.
— Говорить-то нам уже с вами сегодня после времени. Надо бы раньше… Ну, да садитесь. Мать, налей, я говорю. Вы сперва чайку, а потом уж и разговор будет. Так оно по-нашему.
Некоторое время все сосредоточенно пили горячий чай. Старик прихлёбывал не спеша с блюдечка, легонько посапывал, дул под усы, словно обсушивая их.
Едва Чудинов успевал опрокинуть одну чашку, как сейчас же ему наливали свеженькую. Он пытался возражать, но никто даже его и не спрашивал. Лишь только он отставлял допитую чашку, собираясь начать разговор, ради которого пришёл, перед ним, словно по волшебству, появлялась новая, полная, жарко дымящаяся. Наконец, отдуваясь, он со всей решительностью обеими руками отодвинул пустую чашку.
— Ещё чашечку, -предложил Скуратов.
— Нет, куда уж… Я и так четыре выпил.
— Ну, мы не считали, — сухо пояснил Скуратов. — Налей, мать. -Он пододвинул Чудинову чашку дымящегося чая, налитую в самый край. — И мне-ка ещё одну, дай бог, однако, не последнюю.
Ещё несколько минут все молча потягивали губами горячий чай с блюдечка. Чудинов поспешно отставил пустую чашку, с трудом переводя дух. Скуратов тотчас же ваял чашку гостя и передал хозяйке.
— Я, уж извините, счета не веду. Охота пришла — пью. На-ка, ещё чашечку.
Тут Чудинов уже прямо-таки в отчаянии замотал головой, собираясь откровенно взмолиться, но Скуратов и глядеть на него не стал.
— Э-э, однако, сдаёт Москва. Раньше, бывало, приедет московский гость — целый самовар опрокинет в себя да новый просит раздуть. Нет уж, вы допивайте, а то, как говорится, паук потопнет. Я о чём говорю, Степан… простите, как по батюшке-то?
— Степан Михайлович, — подсказал Савелий.
— Вы вот, Степан Михайлович, в святцы-то не глянувши, да в колокол бряк. А у Натальи нрав крутой, характером-то она вся в мать пошла. — Он, как бы украдкой, двинул мохнатой бровью в сторону маленькой, тихонько попивавшей чай матери.
Та только рукой опять махнула:
— И-и, старый! Нашёл в кого! Чудинов воспользовался паузой:
— Вы мне позвольте один пример, Никита Евграфович, близкий вам?,. Вот ваш город обязан своей славой руде. Но оказалось, чтобы в промышленность её пустить по-настоящему, нужно руду эту обогатить, концентрацию дать, а иные примеси — вон, в отвал. И построили у вас обогатительную фабрику. И теперь вашей зимогорской руде цены нет.
— Это, конечно, вы верно, — согласился Скуратов, — только не пойму, к чему, однако?
— А к тому, — продолжал Чудинов, — что у вас тут действительно богатейшее месторождение спортивных талантов. И если вот пройти им, так сказать, обогатительную тренировку, так они прославят…
Скуратов пощипал себя за усы:
— Хитро, однако, вы дело сметили. Слыхал, Савелий? Вот она, Москва-то, как растолмачила — руда, мол, есть природная, да требует обогащения. Ах ты, ёлки-малина! Только самому бы поглядеть, какая такая у тебя обогатительная хитрость имеется. Секрет знаешь?
— Охотно покажу, что умею. Ведь эти все секреты я и предлагаю Наташе, а она упрямится. Я бы её знаете как прославил…
— Ты это погоди-охладил его Скуратов. — Мы за славой в сугонь не бежим. У нас вон человек Наташку от погибели спас и то не сказывается, в тайности прихоронился. Это вот по-нашему. Видать сразу, что человек трезвону не любит.
Чудинов поморщился и забарабанил пальцами по столу:
— Гм! Это совсем другое дело. Ведь тут по-иному вопрос стоит. Наташа может прославить весь наш советский спорт. У нас слава человека становится славой семьи, коллектива, иногда и всей страны. Вот я и считаю поэтому, что газета, в общем, поступила правильно, напечатав беседу со мной.
Скуратов опять покорябал ногтем под усами.
— Обошёл ты меня кругом, товарищ Чудинов, твёрдый ты, хитёр. Только есть у нас, однако, и свои секреты и своя хитрословинка. Вот возьмём наши мази.
— Кхе… Это, стало быть, однако, вы Наталью нашу расписали, толком не разобравшись в деле?
— Я вот именно, Никита Евграфович… — начал было Чудинов, проклиная уже себя за то, что решил пойти сюда.
— «Никита Евграфович, Никита Евграфович»! — негодующе повторил старик. — Не годится так, однако, с лёту, с ходу, да и бултых в воду! Мы тут спокон веку по-своему на лыжи поставлены. Это понять надо. Да ладно, не маши на меня, мать, я тебе не комар какой, не отмахнёшься! Без тебя знаю. Верно, вы раздевайтесь. Садитесь, коли уж пришли. Савелий, подай пиджак.
Сын подал ему из-за перегородки пиджак, к лацкану которого были привинчены ордена: старый, без колодки, орден Боевого Красного Знамени — памятка о партизанских делах времён гражданской войны, и новый, на ленточке, — Трудового.
— Вот мне бы очень хотелось поговорить с вами, — попытался опять завести разговор Чудинов.
— Говорить-то нам уже с вами сегодня после времени. Надо бы раньше… Ну, да садитесь. Мать, налей, я говорю. Вы сперва чайку, а потом уж и разговор будет. Так оно по-нашему.
Некоторое время все сосредоточенно пили горячий чай. Старик прихлёбывал не спеша с блюдечка, легонько посапывал, дул под усы, словно обсушивая их.
Едва Чудинов успевал опрокинуть одну чашку, как сейчас же ему наливали свеженькую. Он пытался возражать, но никто даже его и не спрашивал. Лишь только он отставлял допитую чашку, собираясь начать разговор, ради которого пришёл, перед ним, словно по волшебству, появлялась новая, полная, жарко дымящаяся. Наконец, отдуваясь, он со всей решительностью обеими руками отодвинул пустую чашку.
— Ещё чашечку, -предложил Скуратов.
— Нет, куда уж… Я и так четыре выпил.
— Ну, мы не считали, — сухо пояснил Скуратов. — Налей, мать. -Он пододвинул Чудинову чашку дымящегося чая, налитую в самый край. — И мне-ка ещё одну, дай бог, однако, не последнюю.
Ещё несколько минут все молча потягивали губами горячий чай с блюдечка. Чудинов поспешно отставил пустую чашку, с трудом переводя дух. Скуратов тотчас же ваял чашку гостя и передал хозяйке.
— Я, уж извините, счета не веду. Охота пришла — пью. На-ка, ещё чашечку.
Тут Чудинов уже прямо-таки в отчаянии замотал головой, собираясь откровенно взмолиться, но Скуратов и глядеть на него не стал.
— Э-э, однако, сдаёт Москва. Раньше, бывало, приедет московский гость — целый самовар опрокинет в себя да новый просит раздуть. Нет уж, вы допивайте, а то, как говорится, паук потопнет. Я о чём говорю, Степан… простите, как по батюшке-то?
— Степан Михайлович, — подсказал Савелий.
— Вы вот, Степан Михайлович, в святцы-то не глянувши, да в колокол бряк. А у Натальи нрав крутой, характером-то она вся в мать пошла. — Он, как бы украдкой, двинул мохнатой бровью в сторону маленькой, тихонько попивавшей чай матери.
Та только рукой опять махнула:
— И-и, старый! Нашёл в кого! Чудинов воспользовался паузой:
— Вы мне позвольте один пример, Никита Евграфович, близкий вам?,. Вот ваш город обязан своей славой руде. Но оказалось, чтобы в промышленность её пустить по-настоящему, нужно руду эту обогатить, концентрацию дать, а иные примеси — вон, в отвал. И построили у вас обогатительную фабрику. И теперь вашей зимогорской руде цены нет.
— Это, конечно, вы верно, — согласился Скуратов, — только не пойму, к чему, однако?
— А к тому, — продолжал Чудинов, — что у вас тут действительно богатейшее месторождение спортивных талантов. И если вот пройти им, так сказать, обогатительную тренировку, так они прославят…
Скуратов пощипал себя за усы:
— Хитро, однако, вы дело сметили. Слыхал, Савелий? Вот она, Москва-то, как растолмачила — руда, мол, есть природная, да требует обогащения. Ах ты, ёлки-малина! Только самому бы поглядеть, какая такая у тебя обогатительная хитрость имеется. Секрет знаешь?
— Охотно покажу, что умею. Ведь эти все секреты я и предлагаю Наташе, а она упрямится. Я бы её знаете как прославил…
— Ты это погоди-охладил его Скуратов. — Мы за славой в сугонь не бежим. У нас вон человек Наташку от погибели спас и то не сказывается, в тайности прихоронился. Это вот по-нашему. Видать сразу, что человек трезвону не любит.
Чудинов поморщился и забарабанил пальцами по столу:
— Гм! Это совсем другое дело. Ведь тут по-иному вопрос стоит. Наташа может прославить весь наш советский спорт. У нас слава человека становится славой семьи, коллектива, иногда и всей страны. Вот я и считаю поэтому, что газета, в общем, поступила правильно, напечатав беседу со мной.
Скуратов опять покорябал ногтем под усами.
— Обошёл ты меня кругом, товарищ Чудинов, твёрдый ты, хитёр. Только есть у нас, однако, и свои секреты и своя хитрословинка. Вот возьмём наши мази.
Страница 44 из 79
