Нет такого журналиста, который бы не мечтал хоть раз в жизни написать роман или повесть… Поэтому не было ничего из ряда вон выходящего в том, что Евгений Карычев принёс мне однажды довольно объёмистую рукопись и смущённо попросил прочесть её, а если подойдёт — продвинуть в печать.
Добавить в моё избранное
274 мин, 58 сек 13732
— Что же, по-вашему, я должна с ними «Марш ударников» разучивать обязательно? — тихо спросила Наташа.
Он помолчал в затруднении, вытер платком вспотевшую шею.
— Да нет, это я так. Мне нужно вас на одно слово, Наташа. Выйдем в коридор на минутку.
— Тётя Наташа, — закричала им вслед Катюша, — ты же обещала сказку нам дочесть!
— Дочитать, — машинально, чтобы скрыть все больше охватывавшее её волнение, поправила Наташа.
— Ну, дочитать… про Белоснежку, как она у гномиков в пещере жила.
Катюша, конечно, не могла понять, почему Наташа покраснела так, словно её поймали на чём-то запретном, а у Чудинова торжествующе блеснуло из-под нахмуренных бровей.
— Ну, что вы мне собираетесь сказать? — спросила Наташа, нехотя выйдя с Чудиновым в коридор.
— То, что уже не раз говорил вам: что вы дрянная девчонка с отвратительным характером, но при ваших данных…
— Я всё это уже в газете читала, — спокойно сказала Наташа. — Очень шумите, Степан Михайлович. Мы этого тут не любим, однако.
Она испытующе поглядела на Чудинова. Тот смущённо и трубно высморкался, уткнув нос в платок. И на уголке платка Наташа на мгновение увидела метку: «С. Ч.».
— Откровенно говоря, ничегошеньки я с вами не понимаю, — заговорила она, потеряв вдруг всякую уверенность. — То вы мне одним кажетесь, то совсем другим. Что-то запуталась я с вами.
— Наташа, может быть, хватит нам в эти самые ваши уральские разрывушки играть, а? Руку!
Он протянул ей свою широкую и уверенную руку.
— От вас, видимо, никуда не денешься, — невольно уступая, отвечала Наташа.
— И не будем спорить. Видите, я пришёл первый. Пришёл первый, чтобы вы на лыжне не остались -последней! Сам пришёл, деваться вам некуда. Сдаётесь? Ну?
— Сдаюсь.
Теперь они тренировались ежедневно. Чудинов был неутомим. Постепенно его заразительная, весёлая энергия стала передаваться и Наташе. После всевозможных упражнений и отработки отдельных элементов лыжного хода они в конце занятий делали прикидку с секундомером. И Наташа порой была готова возненавидеть эту маленькую, но дьявольски торопливую стрелочку, которая опережала её и достигала клювиком положенной черты прежде, чем Наташины лыжи пересекали условную линию финиша между двумя ёлочками.
— Вы меня совершенно загоняли! — жаловалась она к концу тренировки, покорно опускаясь на пенёк, и, освободив усталые ноги от креплений, втыкала лыжи в снег. — Скажите хоть что-нибудь.
Чудинов, сам уже взмокший и как будто довольный, сразу начинал объяснять:
— Слушайте, Наташа! Когда вы подходите к финишу, вы не скупитесь, выкладывайте все. Я же вам сказал: сделаем сегодня последнюю прикидку. Что же вы скаредничаете? Бережётесь? Оставляете слишком большой запас в себе. Сил-то у вас достаточно, а вот злости мало, хорошей спортивной злости. А без этого не победишь противника. Вы меня извините, но иногда прямо взял бы вас за шиворот и потряс как следует, леший бы меня взял!
— Ну вот, вы опять уже ругаться начали, — устало и виновато возражала Наташа.
Чудинов в таких случаях смущался, но продолжал бушевать:
— Я же сказал «меня». Меня чтоб леший взял!
— Ну, и на этом спасибо.
— Не за что! — Он внезапно распалялся. — Леший бы пас обоих взял в конце концов! На меня злиться — это вы умеете, а вот где надо характер ваш зауральский, норов этот ваш чалдонский в быстроту перевести — тут стоп дело. Ничего из вас не выйдет, пока не разозлитесь хорошенько. — С затаённой хитрецой он поглядывал на Наташу. — Вот, например, когда я тренировал Бабурину…
Наташа вскакивала:
— Опять Бабурина? Хватит с меня этой Бабуриной! Только и слышу… Пожалуйста, командуйте, я готова.
— На сегодня хватит, — подзуживал Чудинов.
— Нет, не хватит. Я хочу тренироваться. Слышите? Командуйте!
Так они тренировались день за днём, день за днём.
Однажды, после вечерней тренировки, Чудинов вынул из кармана два билета.
— На концерт сегодня пойдём. Вы свободны? «Пятую» Чайковского играют. И«Болеро» Равеля. Сильнейшая вещь! И вам полезло будет послушать.
… Они сидели в большом зале рудничного клуба. Оркестр, приехавший из Свердловска, играл «Болеро».
Удивительной и непривычной была для слуха Наташи эта музыка. Собственно, музыки в первых тактах не было. Неподвижно сидели все музыканты на эстраде… Почти недвижим был и сам дирижёр — только чуть-чуть подрагивала мерно в его руке, прижатой к талии, палочка да возле него, в самой серёдке молчавшего оркестра, едва слышно что-то поцокивало однообразно, сухо, настойчиво, в одном и том же, лишь слегка, двухоборотно смещающемся, попеременно проступающем ритме. И вот постепенно, как бы приближаясь, это упорно повторяющееся звучание становилось всё громче, громче, явственней, решительней, и на него отзывался, подчиняясь тому же двойному, попеременно распоряжающемуся чёткому ритму, один инструмент за другим.
Он помолчал в затруднении, вытер платком вспотевшую шею.
— Да нет, это я так. Мне нужно вас на одно слово, Наташа. Выйдем в коридор на минутку.
— Тётя Наташа, — закричала им вслед Катюша, — ты же обещала сказку нам дочесть!
— Дочитать, — машинально, чтобы скрыть все больше охватывавшее её волнение, поправила Наташа.
— Ну, дочитать… про Белоснежку, как она у гномиков в пещере жила.
Катюша, конечно, не могла понять, почему Наташа покраснела так, словно её поймали на чём-то запретном, а у Чудинова торжествующе блеснуло из-под нахмуренных бровей.
— Ну, что вы мне собираетесь сказать? — спросила Наташа, нехотя выйдя с Чудиновым в коридор.
— То, что уже не раз говорил вам: что вы дрянная девчонка с отвратительным характером, но при ваших данных…
— Я всё это уже в газете читала, — спокойно сказала Наташа. — Очень шумите, Степан Михайлович. Мы этого тут не любим, однако.
Она испытующе поглядела на Чудинова. Тот смущённо и трубно высморкался, уткнув нос в платок. И на уголке платка Наташа на мгновение увидела метку: «С. Ч.».
— Откровенно говоря, ничегошеньки я с вами не понимаю, — заговорила она, потеряв вдруг всякую уверенность. — То вы мне одним кажетесь, то совсем другим. Что-то запуталась я с вами.
— Наташа, может быть, хватит нам в эти самые ваши уральские разрывушки играть, а? Руку!
Он протянул ей свою широкую и уверенную руку.
— От вас, видимо, никуда не денешься, — невольно уступая, отвечала Наташа.
— И не будем спорить. Видите, я пришёл первый. Пришёл первый, чтобы вы на лыжне не остались -последней! Сам пришёл, деваться вам некуда. Сдаётесь? Ну?
— Сдаюсь.
Теперь они тренировались ежедневно. Чудинов был неутомим. Постепенно его заразительная, весёлая энергия стала передаваться и Наташе. После всевозможных упражнений и отработки отдельных элементов лыжного хода они в конце занятий делали прикидку с секундомером. И Наташа порой была готова возненавидеть эту маленькую, но дьявольски торопливую стрелочку, которая опережала её и достигала клювиком положенной черты прежде, чем Наташины лыжи пересекали условную линию финиша между двумя ёлочками.
— Вы меня совершенно загоняли! — жаловалась она к концу тренировки, покорно опускаясь на пенёк, и, освободив усталые ноги от креплений, втыкала лыжи в снег. — Скажите хоть что-нибудь.
Чудинов, сам уже взмокший и как будто довольный, сразу начинал объяснять:
— Слушайте, Наташа! Когда вы подходите к финишу, вы не скупитесь, выкладывайте все. Я же вам сказал: сделаем сегодня последнюю прикидку. Что же вы скаредничаете? Бережётесь? Оставляете слишком большой запас в себе. Сил-то у вас достаточно, а вот злости мало, хорошей спортивной злости. А без этого не победишь противника. Вы меня извините, но иногда прямо взял бы вас за шиворот и потряс как следует, леший бы меня взял!
— Ну вот, вы опять уже ругаться начали, — устало и виновато возражала Наташа.
Чудинов в таких случаях смущался, но продолжал бушевать:
— Я же сказал «меня». Меня чтоб леший взял!
— Ну, и на этом спасибо.
— Не за что! — Он внезапно распалялся. — Леший бы пас обоих взял в конце концов! На меня злиться — это вы умеете, а вот где надо характер ваш зауральский, норов этот ваш чалдонский в быстроту перевести — тут стоп дело. Ничего из вас не выйдет, пока не разозлитесь хорошенько. — С затаённой хитрецой он поглядывал на Наташу. — Вот, например, когда я тренировал Бабурину…
Наташа вскакивала:
— Опять Бабурина? Хватит с меня этой Бабуриной! Только и слышу… Пожалуйста, командуйте, я готова.
— На сегодня хватит, — подзуживал Чудинов.
— Нет, не хватит. Я хочу тренироваться. Слышите? Командуйте!
Так они тренировались день за днём, день за днём.
Однажды, после вечерней тренировки, Чудинов вынул из кармана два билета.
— На концерт сегодня пойдём. Вы свободны? «Пятую» Чайковского играют. И«Болеро» Равеля. Сильнейшая вещь! И вам полезло будет послушать.
… Они сидели в большом зале рудничного клуба. Оркестр, приехавший из Свердловска, играл «Болеро».
Удивительной и непривычной была для слуха Наташи эта музыка. Собственно, музыки в первых тактах не было. Неподвижно сидели все музыканты на эстраде… Почти недвижим был и сам дирижёр — только чуть-чуть подрагивала мерно в его руке, прижатой к талии, палочка да возле него, в самой серёдке молчавшего оркестра, едва слышно что-то поцокивало однообразно, сухо, настойчиво, в одном и том же, лишь слегка, двухоборотно смещающемся, попеременно проступающем ритме. И вот постепенно, как бы приближаясь, это упорно повторяющееся звучание становилось всё громче, громче, явственней, решительней, и на него отзывался, подчиняясь тому же двойному, попеременно распоряжающемуся чёткому ритму, один инструмент за другим.
Страница 47 из 79
