— Придут за нами! Он открывает глаза и видит бледный овал лица с чёрными впадинами вместо глаз. В блеклых отсветах блестит плёнка пота.
Добавить в моё избранное
6 мин, 29 сек 5640
Марьяша не слушала его, взор её был устремлён в неизведанные дали. Мужчина обратил внимание, что лицо его жены вновь покрывала плёнка липкого пота.
От беременности верно, — подумал Иван.
Марьяша четвёртый месяц ходила в положении. Она давно сказала, что ждёт ребёнка, хотя живот едва наметился только сейчас.
Болезная, а соображает, — подумал тогда Иван.
Марьяша — жена его — от рождения слыла юродивой. Душевнобольная она была. Однако Иван разглядел в ней предвечную изначальную нежность и женился на ней, прекрасно понимая, что дети их могут быть такими же, как она. За все прошедшие двенадцать лет совместной жизни он ни разу не пожалел об этом. Теперь же она была беременна — Иван-то грешным делом думал, что не дарует уже им детишек Всевышний — и с каждым днём ей становилось хуже и хуже.
Губы Марьяши шевелились, но Иван не мог расслышать, что она говорит, и говорит ли вообще. Лишь подставив ухо к самым её губам, он смог разобрать частый шёпот:
— Придут за нами, придут за нами, придут за нами…
За завтраком, состоящим из варёных бобов, Иван сказал Марьяше:
— Може, лошадь у Козьмы попросим.
— М-м, — она отрицательно махнула головой, и жидкие русые волосы разметались по плечам.
— Почему?
— Придут за нами!
Нехорошее ощущение разлилось у Ивана в груди. Ему даже захотелось ударить Марьяшу по лицу, но он сдержался.
— Не говори мне больше этого!
Она не слышала его, а сосредоточенно о чём-то думала.
«Уважаимый, Козьма Макарыч, прашу Вас об одолжении, и»…
— Тьфу ты, хреновина, какая, — выругался Иван.
В молодости у него неплохо получалось писать, а теперь… на этот немудрёный текст он потратил с лишком два часа.
— А как расписку писать? И чем?
Чернила давно кончились. Иван писал кровью.
— Му! — позвала мужа Марьяша.
Он глянул на неё. Она приглашающим жестом откинула одеяло. Её тощая фигурка была обмотана ветхой и худой холстиной, и та с чужого плеча упала.
Вот дура-то, — пронеслось в голове у Ивана, — все мысли только об одном.
Однако Иван решил, что это лучше, чем транжирить последние листы, выделанные из бересты.
Конечно, надо было подумать, как просуществовать дальше, но только не сейчас…
Чуть позже.
В тёплых объятиях жены Иван забыл обо всех заботах, и пробыл там до глубокого вечера, проваливаясь временами в дрёму. Иногда он видел свою хату в запустении и одиночестве, иногда огонёк, мелькающий меж стволов, иногда волков, в животном ужасе выбегающих из леса. По всей видимости, их что-то жутко напугало, но что, или кто именно, Иван в своих видениях не видел.
За окном окончательно сгустились сумерки, да такие плотные, словно и близко к себе не собирались допустить новый рассвет.
Чувство тревоги завладело Иваном всецело. Всё вокруг, казалось, покрыто налётом необъяснимого траура. Да и атмосфера в доме была похоронной.
Марьяша тяжело сопела рядом. Виден был лишь бледный профиль лица болезной. Иван коснулся её щеки. Кожа на ощупь оказалась сухой, но слишком уж горячей.
Надо бы до ветру сходить, — подумал мужчина, и великий ужас обуял его при этой мысли.
Тот, кто должен был прийти, уже пришёл, и Иван знал об этом.
Он прикрыл глаза и покрепче обнял Марьяшу. Спустя мгновение громовой удар потряс дверь.
Марьяша вскрикнула.
Иван поцеловал её в горячий лоб и сказал:
— Пойду, открою.
— Чой-то недели три уж, как Ивана-то не видать, — сказал Козьма — Демьяну, брату своему.
— Да, кабы не случилось чого. — Кивнул тот. — Голодуха-то нонче какая, а они маленького ждут.
— Проведать бы надо.
— А чо б не проведать-то?
Когда мужчины подошли к хате Ивана, то увидели, что та стоит покинутая и жалкая. Потемневшие от сырости и от времени брёвна кое-где треснули. Забор, вязанный из жердей, клонится долу. А проказник-ветер хлопает не затворенной дверью.
Козьма и Демьян спешно вбежали внутрь. Стол перевёрнут, печь разворочена, лежанка разбита…
А на стене толи бурой краской, толи кровью растеклась надпись:
«Пришли за нами».
От беременности верно, — подумал Иван.
Марьяша четвёртый месяц ходила в положении. Она давно сказала, что ждёт ребёнка, хотя живот едва наметился только сейчас.
Болезная, а соображает, — подумал тогда Иван.
Марьяша — жена его — от рождения слыла юродивой. Душевнобольная она была. Однако Иван разглядел в ней предвечную изначальную нежность и женился на ней, прекрасно понимая, что дети их могут быть такими же, как она. За все прошедшие двенадцать лет совместной жизни он ни разу не пожалел об этом. Теперь же она была беременна — Иван-то грешным делом думал, что не дарует уже им детишек Всевышний — и с каждым днём ей становилось хуже и хуже.
Губы Марьяши шевелились, но Иван не мог расслышать, что она говорит, и говорит ли вообще. Лишь подставив ухо к самым её губам, он смог разобрать частый шёпот:
— Придут за нами, придут за нами, придут за нами…
За завтраком, состоящим из варёных бобов, Иван сказал Марьяше:
— Може, лошадь у Козьмы попросим.
— М-м, — она отрицательно махнула головой, и жидкие русые волосы разметались по плечам.
— Почему?
— Придут за нами!
Нехорошее ощущение разлилось у Ивана в груди. Ему даже захотелось ударить Марьяшу по лицу, но он сдержался.
— Не говори мне больше этого!
Она не слышала его, а сосредоточенно о чём-то думала.
«Уважаимый, Козьма Макарыч, прашу Вас об одолжении, и»…
— Тьфу ты, хреновина, какая, — выругался Иван.
В молодости у него неплохо получалось писать, а теперь… на этот немудрёный текст он потратил с лишком два часа.
— А как расписку писать? И чем?
Чернила давно кончились. Иван писал кровью.
— Му! — позвала мужа Марьяша.
Он глянул на неё. Она приглашающим жестом откинула одеяло. Её тощая фигурка была обмотана ветхой и худой холстиной, и та с чужого плеча упала.
Вот дура-то, — пронеслось в голове у Ивана, — все мысли только об одном.
Однако Иван решил, что это лучше, чем транжирить последние листы, выделанные из бересты.
Конечно, надо было подумать, как просуществовать дальше, но только не сейчас…
Чуть позже.
В тёплых объятиях жены Иван забыл обо всех заботах, и пробыл там до глубокого вечера, проваливаясь временами в дрёму. Иногда он видел свою хату в запустении и одиночестве, иногда огонёк, мелькающий меж стволов, иногда волков, в животном ужасе выбегающих из леса. По всей видимости, их что-то жутко напугало, но что, или кто именно, Иван в своих видениях не видел.
За окном окончательно сгустились сумерки, да такие плотные, словно и близко к себе не собирались допустить новый рассвет.
Чувство тревоги завладело Иваном всецело. Всё вокруг, казалось, покрыто налётом необъяснимого траура. Да и атмосфера в доме была похоронной.
Марьяша тяжело сопела рядом. Виден был лишь бледный профиль лица болезной. Иван коснулся её щеки. Кожа на ощупь оказалась сухой, но слишком уж горячей.
Надо бы до ветру сходить, — подумал мужчина, и великий ужас обуял его при этой мысли.
Тот, кто должен был прийти, уже пришёл, и Иван знал об этом.
Он прикрыл глаза и покрепче обнял Марьяшу. Спустя мгновение громовой удар потряс дверь.
Марьяша вскрикнула.
Иван поцеловал её в горячий лоб и сказал:
— Пойду, открою.
— Чой-то недели три уж, как Ивана-то не видать, — сказал Козьма — Демьяну, брату своему.
— Да, кабы не случилось чого. — Кивнул тот. — Голодуха-то нонче какая, а они маленького ждут.
— Проведать бы надо.
— А чо б не проведать-то?
Когда мужчины подошли к хате Ивана, то увидели, что та стоит покинутая и жалкая. Потемневшие от сырости и от времени брёвна кое-где треснули. Забор, вязанный из жердей, клонится долу. А проказник-ветер хлопает не затворенной дверью.
Козьма и Демьян спешно вбежали внутрь. Стол перевёрнут, печь разворочена, лежанка разбита…
А на стене толи бурой краской, толи кровью растеклась надпись:
«Пришли за нами».
Страница 2 из 2
