Усадьба «Белый пруд», принадлежащая роду Вальтроз с середины шестнадцатого века, перешла к моему отцу после смерти моей двоюродной бабушки, последние несколько лет своей жизни обитавшей там в одиночестве, не считая пары престарелых слуг и столь же немолодой кошки. Особняк, всегда бывший центром жизни в усадьбе, ещё сохранил некоторые черты изначального здания времён заката династии Стюартов, однако не раз частично перестраивался, причём самые значительные изменения пришлись на викторианскую эпоху. Думаю, эти факты вполне объясняют то, почему он, когда мы только прибыли туда, производил мрачное и даже отчасти угнетающее впечатление…
Добавить в моё избранное
5 мин, 45 сек 14560
Знай я, к чему это в итоге меня приведёт, я бы не стала бояться укоров в чрезмерной нервной чувствительности и упросила бы отца выбрать какую-нибудь другую картину. Однако тогда я не видела в своём волнении ничего, кроме ненужного беспокойства.
Через несколько дней после того, как картина утвердилась на новом месте, к нам приехала погостить на несколько дней моя давняя подруга Кора. После того, как я с родителями переселилась в «Белый пруд», мы с ней только обменивались письмами, и вот, наконец, она смогла навестить меня.
Я встретила её у ворот усадьбы: погода была чудесной, и мы прогулялись пешком через сад, в то время как водитель такси подъехал прямо ко входу в дом и выгрузил её багаж. Мы болтали, обмениваясь рассказами о том, что произошло с нашими общими знакомыми за прошедшие два года, однако нить разговора прервалась, когда, уже поднимаясь по лестнице в холле, Кора обратила внимание на висящий на стене портрет.
— Это — моя прапрапрабабушка, — ответила я на её вопрос, стараясь держаться беспечно. Реставрация сделала краски картины ярче и чище, например, стало ясно, что обложка книги на самом деле винно-красного оттенка, а в глазах старухи, — я обратила на это внимание только сейчас, — появились живые искры. Однако всё это не уменьшило того пугающего впечатления, который производил на меня портрет, и я не хотела показывать своё беспокойство, чтобы не выглядеть чересчур нервной в глазах подруги.
Кора наклонилась к маленькой табличке, чуть прищурившись, чтобы разобрать замысловатые буквы на потемневшем металле. Реставраторы занимались только самим полотном, и рама осталась практически неизменной.
— Эмили Вальтроз, — прочитала она, наконец. — Эмили, она твоя тёзка, ты знала?
У меня перехватило дыхание, когда я присмотрелась к тёмной пластинке, с трудом различая в причудливом старинном шрифте слова. Это выглядело какой-то дурной шуткой: я точно была уверена, что старуху на портрете зовут Генриетта. Генриетта Вальтроуз, а не Вальтроз, ведь она жила задолго до той досадной ошибки. Я даже провела по табличке пальцами, и так же, как и в тот раз, когда впервые я читала эту надпись, по пальцу царапнула маленькая заусеница на краю у верхнего левого угла.
«Эмили Вальтроз», гласила надпись. Это было последнее, что я успела разглядеть: в то же мгновение я лишилась чувств.
Когда я пришла в себя, доктор Стенфорд говорил мне что-то о нервном истощении и необходимости оставаться в постели ещё несколько дней, однако я не слишком слушала его, поглощенная воспоминанием о том разговоре, что привиделся мне во сне, и который я на этот раз запомнила практически в точности. Я знала, что, когда открою ящик своего письменного стола, то обнаружу там старый дневник в обложке из винно-красного бархата. С этого дня моя судьба была предрешена.
Через несколько дней после того, как картина утвердилась на новом месте, к нам приехала погостить на несколько дней моя давняя подруга Кора. После того, как я с родителями переселилась в «Белый пруд», мы с ней только обменивались письмами, и вот, наконец, она смогла навестить меня.
Я встретила её у ворот усадьбы: погода была чудесной, и мы прогулялись пешком через сад, в то время как водитель такси подъехал прямо ко входу в дом и выгрузил её багаж. Мы болтали, обмениваясь рассказами о том, что произошло с нашими общими знакомыми за прошедшие два года, однако нить разговора прервалась, когда, уже поднимаясь по лестнице в холле, Кора обратила внимание на висящий на стене портрет.
— Это — моя прапрапрабабушка, — ответила я на её вопрос, стараясь держаться беспечно. Реставрация сделала краски картины ярче и чище, например, стало ясно, что обложка книги на самом деле винно-красного оттенка, а в глазах старухи, — я обратила на это внимание только сейчас, — появились живые искры. Однако всё это не уменьшило того пугающего впечатления, который производил на меня портрет, и я не хотела показывать своё беспокойство, чтобы не выглядеть чересчур нервной в глазах подруги.
Кора наклонилась к маленькой табличке, чуть прищурившись, чтобы разобрать замысловатые буквы на потемневшем металле. Реставраторы занимались только самим полотном, и рама осталась практически неизменной.
— Эмили Вальтроз, — прочитала она, наконец. — Эмили, она твоя тёзка, ты знала?
У меня перехватило дыхание, когда я присмотрелась к тёмной пластинке, с трудом различая в причудливом старинном шрифте слова. Это выглядело какой-то дурной шуткой: я точно была уверена, что старуху на портрете зовут Генриетта. Генриетта Вальтроуз, а не Вальтроз, ведь она жила задолго до той досадной ошибки. Я даже провела по табличке пальцами, и так же, как и в тот раз, когда впервые я читала эту надпись, по пальцу царапнула маленькая заусеница на краю у верхнего левого угла.
«Эмили Вальтроз», гласила надпись. Это было последнее, что я успела разглядеть: в то же мгновение я лишилась чувств.
Когда я пришла в себя, доктор Стенфорд говорил мне что-то о нервном истощении и необходимости оставаться в постели ещё несколько дней, однако я не слишком слушала его, поглощенная воспоминанием о том разговоре, что привиделся мне во сне, и который я на этот раз запомнила практически в точности. Я знала, что, когда открою ящик своего письменного стола, то обнаружу там старый дневник в обложке из винно-красного бархата. С этого дня моя судьба была предрешена.
Страница 2 из 2
