В одной небольшой деревушке недалеко от Эдо жил старик Мосаку. На жизнь он себе зарабатывал тем, что рубил лес и продавал крестьянам дрова. В прежние годы, пока Мосаку был еще молод и силен, он хорошо справлялся со своей работой в одиночку, но как только почувствовал он, что близится старость, то взял себе в подмастерья соседского юношу Минокити. И с тех пор Минокити стал во всем помогать Мосаку, ходить с ним в лес, собирать мелкий хворост и рубить большие деревья. Бывало, что они уходили в глушь на несколько дней, чтобы потом вернуться с большими запасами. Работа ладилась, оттого и двое эти горя не ведали и жили себе спокойно.
Добавить в моё избранное
6 мин, 49 сек 18354
Старушка мать рада была такой невестке, а когда ей пришло время отправляться на тот свет, последние слова ее обернулись словами похвалы Юки.
И несколько лет царил в семье мир и покой, все было ладно, все хорошо.
Однако не вечно счастью длиться и даже в самые счастливые годы может вдруг подкрасться несчастье, если не уследить.
Вечером первой луны Юки, красавица, сидела и занималась вышиванием. Поздно было уже, деток спать уложили. За стеной мела пурга, а огонь я жаровне хибати приятно потрескивал и согревал помещение. Подле жены Минокити плел новые сандалии для всей семьи и восхищался изящными ножками своей красавицы.
— Вот и славно, — сказал он.
— Новые сандалии для тебя, Юки, сплел. Примерь-ка, как они? Не великоваты? Ножка-то у тебя маленькая, нежная.
Отложила в сторону свою вышивку девушка и надела соломенные сандалии. И впрямь оказались чуть великоваты.
— Ну дела, не пойдет так, переделаю сейчас, — тут же заявил Минокити, на что жена обняла его и молвила:
— Тебе не стоит их переделывать. Главное, что не малы, а то, что большеваты — это не беда. Мне и так нравится.
Но Минокити возразил:
— Да ведь если будут большие, тебе, Юки, неудобно будет. Того и гляди натрут. Нет, переделаю, чтобы всегда у тебя ножки оставались такими славными и красивыми.
И принялся распускать последние ряды плетения, жена же вернулась к своему занятию. Тут внезапно дрогнуло пламя в лампе, заморгало, словно ветер налетел. Глянул Минокити на зазнобу свою, думал, что она испугается, и обомлел.
В неясном свете показалась ему Юки похожей на ту женщину, которая убила его учителя давным-давно. Моргнул он, и исчезло страшное виденье. Прежняя Юки сидела на месте страшной женщины. Всколыхнулась память, и вдруг, позабыв, свое обещание, рассказал Минокити своей жене историю о том, что произошло в лесу. Она слушала внимательно, молчала, вопросов не задавала, лишь с каждым словом становилась все печальней. И как закончил Минокити свой рассказ, спокойно отложила в сторону свою вышивку, поднялась и подошла к двери. Вмиг погасли все свечи, только бледное сиянье окружило Юки, и показалось юноше, что стала она еще прекрасней, чем прежде.
— Минокити, зачем нарушил ты обещание, данное той ночью? Знай, я — это она! Зовут меня Юки-онна. Я — дух, обитающий в снегах. Я пощадила тебя тогда, не убью тебя и сейчас. Мне жаль наших малюток, что спят за стеной, ведь без тебя они пропадут. По глупости твоей ухожу. Но помни, если проведаю, что ты обижаешь наших детей, то непременно вернусь и тогда тебе несдобровать. Помни это, Минокити!
Резко распахнулась дверь, открылась в непроглядную тьму с тысячами витающих в воздухе снежинок, и пропала Юки. Даже следов на дороге не осталось. Так никто ее больше не видел.
Что же до Минокити, то горю того предела не было. Так любил он её. Погоревав, запалил он свечи, присел и доплел сандалии. Уменьшил как раз под размер ножки любимой жены. И хоть ночь стояла на дворе, морозная, студеная, вышел он за порог, поглядел в том направлении, куда ушла Юки. Потом поставил сандалии на дороге, затворил дверь и ушел почивать.
Метет метель ночью, все следы заметает. Заметает людские печали и горести, заметает тоску на душе. Сыпется и сыпется снег на соломенную обувку, как бы всю не засыпал. Вот он — последний знак любви, неосторожного Минокити, который в одночасье потерял все, что любил.
А пришла ли Юки и забрала ли сандалии, этого никто не знает. Может их совсем замел снег или ветер унес. А может посреди ночи все же явилась она и приняла этот последний жест, который ни за что не растопил бы ледяное сердце, но хотя бы чуточку согрел его.
И несколько лет царил в семье мир и покой, все было ладно, все хорошо.
Однако не вечно счастью длиться и даже в самые счастливые годы может вдруг подкрасться несчастье, если не уследить.
Вечером первой луны Юки, красавица, сидела и занималась вышиванием. Поздно было уже, деток спать уложили. За стеной мела пурга, а огонь я жаровне хибати приятно потрескивал и согревал помещение. Подле жены Минокити плел новые сандалии для всей семьи и восхищался изящными ножками своей красавицы.
— Вот и славно, — сказал он.
— Новые сандалии для тебя, Юки, сплел. Примерь-ка, как они? Не великоваты? Ножка-то у тебя маленькая, нежная.
Отложила в сторону свою вышивку девушка и надела соломенные сандалии. И впрямь оказались чуть великоваты.
— Ну дела, не пойдет так, переделаю сейчас, — тут же заявил Минокити, на что жена обняла его и молвила:
— Тебе не стоит их переделывать. Главное, что не малы, а то, что большеваты — это не беда. Мне и так нравится.
Но Минокити возразил:
— Да ведь если будут большие, тебе, Юки, неудобно будет. Того и гляди натрут. Нет, переделаю, чтобы всегда у тебя ножки оставались такими славными и красивыми.
И принялся распускать последние ряды плетения, жена же вернулась к своему занятию. Тут внезапно дрогнуло пламя в лампе, заморгало, словно ветер налетел. Глянул Минокити на зазнобу свою, думал, что она испугается, и обомлел.
В неясном свете показалась ему Юки похожей на ту женщину, которая убила его учителя давным-давно. Моргнул он, и исчезло страшное виденье. Прежняя Юки сидела на месте страшной женщины. Всколыхнулась память, и вдруг, позабыв, свое обещание, рассказал Минокити своей жене историю о том, что произошло в лесу. Она слушала внимательно, молчала, вопросов не задавала, лишь с каждым словом становилась все печальней. И как закончил Минокити свой рассказ, спокойно отложила в сторону свою вышивку, поднялась и подошла к двери. Вмиг погасли все свечи, только бледное сиянье окружило Юки, и показалось юноше, что стала она еще прекрасней, чем прежде.
— Минокити, зачем нарушил ты обещание, данное той ночью? Знай, я — это она! Зовут меня Юки-онна. Я — дух, обитающий в снегах. Я пощадила тебя тогда, не убью тебя и сейчас. Мне жаль наших малюток, что спят за стеной, ведь без тебя они пропадут. По глупости твоей ухожу. Но помни, если проведаю, что ты обижаешь наших детей, то непременно вернусь и тогда тебе несдобровать. Помни это, Минокити!
Резко распахнулась дверь, открылась в непроглядную тьму с тысячами витающих в воздухе снежинок, и пропала Юки. Даже следов на дороге не осталось. Так никто ее больше не видел.
Что же до Минокити, то горю того предела не было. Так любил он её. Погоревав, запалил он свечи, присел и доплел сандалии. Уменьшил как раз под размер ножки любимой жены. И хоть ночь стояла на дворе, морозная, студеная, вышел он за порог, поглядел в том направлении, куда ушла Юки. Потом поставил сандалии на дороге, затворил дверь и ушел почивать.
Метет метель ночью, все следы заметает. Заметает людские печали и горести, заметает тоску на душе. Сыпется и сыпется снег на соломенную обувку, как бы всю не засыпал. Вот он — последний знак любви, неосторожного Минокити, который в одночасье потерял все, что любил.
А пришла ли Юки и забрала ли сандалии, этого никто не знает. Может их совсем замел снег или ветер унес. А может посреди ночи все же явилась она и приняла этот последний жест, который ни за что не растопил бы ледяное сердце, но хотя бы чуточку согрел его.
Страница 2 из 2
