Вода

— Вода.

Твердо. Я стараюсь, чтобы мой голос звучал твердо, и мне кажется — именно так родится то, чего я настолько хочу. Но голос стекает слишком медленно, успевая высохнуть в лабиринтах трещин губ, и сухой воздух из легких просто хрипит. Меня не понять. Сам себя не могу понять.

Вода.

Наверно, вокруг светло. Мои глаза — два свинцовых шара, вдавливающие голову в твердый грунт. Она болит, и хочется открыть налитые тяжестью веки; тогда глаза вырвутся на волю, и не будут так больно тянуть голову к земле. Я ничего не могу, и потому хочу только, чтоб с губ моих стекла вода.

Страшно и свято кругом. Всегда страшно и всегда благоговеешь перед тем, чего не видишь. Чего не знаешь, того боишься.

Костры в моем мозгу тушатся глазами, а я хочу только воды.

Черт вас дери, неужели я так много прошу?

Я — никто и никогда. Во мне только костры, память, бьющееся сердце и желание жить. Это желание больше меня, его не волнует ничего, оно рвёт мою решимость умереть на клочки. Жизнь мой страх, страх моя вода. Никогда не умел бороться со своими желаниями, и теперь тоже: желание победило, и я вновь хочу жить. Подняться, вздохнуть, открыть растреклятые глаза. Вокруг песок и душно. Вокруг меня — мир.

Но нет меня.

Кажется, вода нужна мне, чтобы сплавить песок, свет и костры в моей голове в единое целое. Тогда я воскресну и рассмеюсь не этим сухим хрипом из истерзанных легких, а здоровым и сильным хохотом владыки. Но пока владыка не может совладать собой, никто не даст ему воскреснуть.

Я буду в раю, — говорю я с насмешкой. Слова сохнут и мельчают до бессвязных звуков. Нет никакого рая. Ад да, ад есть.

Ад да. Адда, мать… — Во… да… — говорю я.

Это все, на что меня хватает.

Песок забивается в горло. Я боюсь.

Я боюсь уже десятки лет. И лежу здесь десятки лет, прожитых мною за эти несколько минут. Мои десятки в прошлом, но минуты вместили их целиком. Нечего вспомнить, не на что надеяться, — и, наверное, потому я сейчас здесь, между прошлым и будущим. Если надеяться не на что — некуда идти. Если нечего вспомнить — некуда возвращаться. Завис. Виси.

Виси.

Глупое слово.

То ли дело — «вода».

Боже, почему так больно лежать на земле.

— Сынок?

Аз Сын.

Мне отмщение, аз воздам.

Течет речь.

— Вода.

— Есть вода, есть.

Мне не больно, и это пугает. Я так привык бояться, что уже боюсь расстаться со страхом. Каждая секунда разрывается снарядом в голове, но это почему-то не больно. Если я умер, то почему, почему костры в моей черепной коробке продолжают гореть?

Я открываю глаза. Рывком, как в последний раз.

И кричу от дикой боли.

Никто не отзывается, никто не рад тому, что я жив.

Встаю. Иду. Не могу не идти.

… показалось.

Вода? — неуверенно думаю я. Вы говорили, что есть вода. Кто вы?

Тихо. Пульс ветра стучит. Что в моей голове?

Я был ребенком. Это настолько нелепо, что я сам бы не поверил в это, если бы не вспомнил. Адда ребенком не был никогда. Кажется, он уже родился с вековой мудростью, вкопанной в его вечно нахмуренные белесые брови.

— Слушай, — говорил он, перебирая песчинки.

— А что, если?

И не продолжал. Хмурился.

— Адда, я… — Да, ты. Это ответ на твой вопрос.

Адда родился мертвым. Совершенно здоровый на вид, нормально развитый малыш. Только мертвый. Не дышал, не кричал. Воскрес он, когда все уже потеряли надежду.

Адда всегда умел воскресать не вовремя. Когда надежд уже не было.

Мы родились в один день, чуть ли не одновременно. Я кричал, Адда был мертв.

Так было и впредь.

Я в первый раз убил Адду, когда мне было пять. Он так и сказал:

— Слушай, теперь, когда тебе пять, ты можешь меня убить.

«Убить» было взрослым понятием. Пусть плохим, нехорошим, каким-то пугающим, но взрослым. Тогда я впервые испугался, — и больше не прекращал бояться никогда.

— Адда, а зачем?

— Интересно, — пожал плечами он, смущенно улыбаясь.

Он был прав.

— Вот этот сустав, — показал мне Адда, — был взят из поросенка. У пятилетнего ребенка он почти такой же. Покажешь мне?

Как? — подумал я. Как?

Наверное, меня колотило. Или сейчас колотит?

Я ребенок сейчас или тогда?

— Смотри, это просто.

Адда поморщился, вскрикнул, когда нож вошел ему в живот.

— А… ага, — он недоуменно посмотрел на меня.

— Почему-то больно.

Ты придурок, ты — придурок, — думал я, держась за рукоять.

Происходящее пугало, но я не мог отпустить нож. Мне казалось, что это единственное, за что я держусь в этом мире. Отпущу — и меня унесет в пустыню, где я умру без воды.

Вода была во мне тогда, не стекая по губам.