Болеро

— шепотом позвала Юля и огляделась.

— Ты где? Димочка… мне страшно… На столике рядом с креслом проигрыватель старательно крутил пластинку. После каждых трех-четырех оборотов игла цепляла невидимую щербинку, звукосниматель с тихим щелчком подпрыгивал, возвращался немного назад и все повторялось: клочок мелодии — и щелчок, клочок — щелчок, клочок — щелчок… Юле почудилось какое-то движение совсем рядом, она резко повернулась и прямо перед собой увидела картину. Маленькое полотно неузнаваемо изменилось — тусклые краски засияли насыщенным цветом, круги медленно вращались, искрясь и пульсируя в четком ритме «Болеро», и в самом центре, там, где сходились мерцающие ленты, сверкала невыносимой чернотой… точка? Или, может быть, дыра… От этого кружения и мерцания у Юли закружилась голова и тошнота подступила к горлу. С трудом заставив себя отвести взгляд, она отступила и, пошатнувшись, зацепилась за угол столика, едва не повалив его. Игла проигрывателя дернулась, царапнула с противным взвизгом пластинку и музыка оборвалась.

Некоторое время Юля, крепко зажмурившись и заткнув уши, сидела на полу. Потом на четвереньках, старательно не глядя на картину, выползла из комнаты и сделала то, что всегда делала в непонятных ситуациях: позвонила Иринке.

— Чего тебе? — недовольно спросила подруга.

— Я тут «Звездные врата» смотрю… — Димка исчез.

— Как это — исчез? Ушел, что ли?

— Нет. Просто исчез.

— Не поняла. Давай-ка подробнее.

Юля открыла было рот и тут же осознала, что вряд ли сумеет объяснить, почему она точно знает, что с Димкой случилась беда. И еще она знала — Иринка ей не поверит. Слишком уж ее подруга материалистка для этого.

— Ладно, не переживай ты так, — по-своему поняла ее молчание Иринка.

— Никуда твой оболтус не денется. Прогуляется и вернется.

— Ага, — сказала Юля.

— Вернется.

— Конечно, вернется. А ты ложись спать и ни о чем таком не думай. Все, заканчиваем, тут сейчас самое интересное будет.

— Ага, — снова сказала Юля и не прощаясь нажала кнопку.

Тишина дергала нервы сильнее, чем осточертевшее «Болеро». Возвращаться назад, к картине, было страшно. Трястись на коврике в прихожей — противно.

Юля заставила себя подняться. Прошаркала на кухню. Вытащила из-под сложенных в шкафчике посудных полотенец пачку сигарет. Прикурила дрожащими руками и, присев на подоконник, стала размышлять, стараясь не разреветься, куда же мог деться Димка. Получалась полная ерунда. Входная дверь видна из кухни и как бы глубоко Юля не задумалась, не заметить Димку она не могла. Балконную же дверь она собственноручно изуродовала, прибив к косяку полудюжиной десятисантиметровых гвоздей, как раз на случай, если Димке захочется полетать с двенадцатого этажа. Открыть ее без инструментов и шума было очень сомнительно.

Вывод: уйти незаметно Димка не мог.

Факт: в доме его нет.

Когда-то Димка иронично заметил, что Юле поверить в сверхъестественное так же трудно, как средневековой монашке в межзвездные путешествия. Но если двери надежно закрыты изнутри, а тайных ходов в современных многоэтажках не предусмотрено, то возможно — каким бы бредом это не казалось — что человек исчез потому, что прошел сквозь стену.

Или что его затянуло в картину, которую оживила музыка.

Юлю затрясло еще сильнее. Перед глазами почему-то возник лес, засыпанный снегом, тянущий тощие голые стволы к тусклому серому небу… и Димка, испуганно озирающийся, замерзший… и неясная тень, мелькнувшая за черным кустарником… Дима, обернись! Ди-има!

Она пришла в себя от собственного крика. По лицу текли слезы, сердце ломало ребра, их осколки застревали в легких, мешая дышать, и невыносимо хотелось бежать прочь из чужого и жуткого места, в которое превратился их с Димкой дом.

— Вот скотина поганая… ненавижу… — шепотом пробормотала Юля сама не зная о ком и, в последний раз всхлипнув, вытерла лицо ладонью.

— Ну на фига же мне… Ей никто не ответил.

Юля глубоко вздохнула и встала. Ей было нехорошо, но это уже не имело никакого значения. Она и так потеряла много времени, а надо собираться: найти дорожную сумку, запихнуть в нее Димкины теплые вещи и какую-нибудь еду, написать эсэмэску Иринке, одеться самой… … а потом опустить иглу старого проигрывателя на щербатую пластинку, сесть в кресло напротив тусклой картины и ждать, слушая треклятое «Болеро».