Рыжевато-красный, похожий на ладный датский кораблик кленовый лист медленно проплыл по воздуху и влетел в раскрытое окно. На синеве бархата, темного, почти черного, он казался особенно ярким и чем-то напоминал пламенный факел. Странно соединялись они — синий бархат, этот лист, спутанные нитки пурпурного, серебряного и лилового цвета…
Добавить в моё избранное
6 мин, 50 сек 7913
Сквозь витражное стекло окна на него падали разноцветные лучики. Теперь его было видно очень четко, до мельчайших деталей: тонкие линии прожилок-вен, светло-желтые тонкие полотнища между ними, даже крошечное пятнышко червоточинки у самого стебля.
В дыму от факелов, смешанном с запахами еды из кухни, все фигуры казались матовыми, с затертыми краями. За столом царил легкий гул разговоров. На почетном месте сидел Кийт и в перерывах между кубком и тарелкой щекотал раскрасневшуюся Хельгу. В чаду смазанно блестели тарелки.
Олвюн ушла от гостей в верхний покой. Там она долго сидела перед старым серебряным зеркалом, которое её муж привез из дальнего похода.
В раскрытые витражные окна медленно, словно тяготясь, что он не может принести людям утешение, входил осенний прохладный вечер. Скоро его сменит холодная безлунная ночь.
В сводчатом покое было промозгло, Олвюн все старалась закутаться в свою темно-синюю мантию. Как же далеко тот сказочный остров вечного лета! Да и трудно душе, отягощенной телом, добраться до него.
Из раскрытого окна в комнату, неведомо как, заползал густой болотный туман. Туман был белесоватый, влажный, но Олвюн он почему-то казался синеватым. Это ночь, — сказала она себе и посмотрела на ночь, будто в первый раз. Ночь была вовсе не страшная, хоть и осенняя. В осени тоже есть своя красота, — подумала Олвюн.
— Надо оставить весну молодым, пусть любуются, мечтают.
Осень тихо вошла через окно, перекинула ногу через узкий подоконник и села боком. У осени было бледное лицо, чуточку настороженный взгляд. В её глазах было все — от полета чайки над морем ранним утром, когда роса от холода превращается в изморось до тихой безлунной ночи, когда деревья ловят раскрытыми ладонями веток неяркие звезды. Её волосы были ветром и листвой под лунным сияньем, сплетением дорог и паутинкой ряски на гладкой коже темного пруда, её волосы становились то спелой рожью, то ветвями яблони, согнувшейся от избытка румяных плодов, то колючими прядями дикого терновника с чернотой плодов. Осень была закутана в синий плащ встреч и расставаний, прохладной печали и черного, безысходного отчаянья. На темноте плаща особенно белыми казались тонкие руки — казалось, что они сейчас взмоют вверх двумя белыми чайками. В руках её были осенние бури, пыльные дороги, ночные странники, чающие дойти до приюта. На губах осени теснилась темнота всех недосказанных сказок, всех древних легенд, которые люди уже позабыли. Её глаза смотрели неотрывно на Олвюн, и та увидела вдруг, что лицо осени — это её собственное лицо. Она не испугалась, и по губам её промелькнула, точно взмах крыла морской птицы, летящая улыбка. Птица взмахнула крылами и поднялась в воздух. Она сделала круг над замком и полетела дальше, к морю, в ту страну, где никогда не бывает зим.
А осень осталась в пустом чертоге. Она сделала несколько шагов, зажгла свечу, разгоняя мрак. Ей тоже хотелось погреться у огня.
На брошенной вышивке лежал кленовый лист. Теперь он был совсем не такой, как утром. Прожилки его почернели, тонкая желтая кожица смялась. Осень повертела его в руках, положила на ладонь и подула. Лист, как маленький кораблик, расправивший паруса, оказался в воздухе и медленно поплыл через открытое окно, вдаль, по просторам холодного воздуха, через поле, через деревню, на побережье, туда, где на стыке моря и восхода находится другой, волшебный мир.
Осень вздохнула, думая о своем, поднялась, закуталась в плащ, который сейчас казался черным и рваным. Сквозь его дыры видны были ранние звезды. Она вылетела из высокого окна и раскрыла плащ навстречу небу.
А внизу, в дымном зале Кийт и Хельга разговаривали о будущем. Сколько всего они хотели переделать!
— Ну уж Олвюн здесь оставлять не надо, — решительно заявил Кийт.
— Зачем нам две хозяйки?
— Да ладно, пусть остается, — махнула рукой Хельга.
— Такой поварихи еще поискать надо.
— Хорошо, милая, — сказал Кийт и поцеловал девушку.
В дыму от факелов, смешанном с запахами еды из кухни, все фигуры казались матовыми, с затертыми краями. За столом царил легкий гул разговоров. На почетном месте сидел Кийт и в перерывах между кубком и тарелкой щекотал раскрасневшуюся Хельгу. В чаду смазанно блестели тарелки.
Олвюн ушла от гостей в верхний покой. Там она долго сидела перед старым серебряным зеркалом, которое её муж привез из дальнего похода.
В раскрытые витражные окна медленно, словно тяготясь, что он не может принести людям утешение, входил осенний прохладный вечер. Скоро его сменит холодная безлунная ночь.
В сводчатом покое было промозгло, Олвюн все старалась закутаться в свою темно-синюю мантию. Как же далеко тот сказочный остров вечного лета! Да и трудно душе, отягощенной телом, добраться до него.
Из раскрытого окна в комнату, неведомо как, заползал густой болотный туман. Туман был белесоватый, влажный, но Олвюн он почему-то казался синеватым. Это ночь, — сказала она себе и посмотрела на ночь, будто в первый раз. Ночь была вовсе не страшная, хоть и осенняя. В осени тоже есть своя красота, — подумала Олвюн.
— Надо оставить весну молодым, пусть любуются, мечтают.
Осень тихо вошла через окно, перекинула ногу через узкий подоконник и села боком. У осени было бледное лицо, чуточку настороженный взгляд. В её глазах было все — от полета чайки над морем ранним утром, когда роса от холода превращается в изморось до тихой безлунной ночи, когда деревья ловят раскрытыми ладонями веток неяркие звезды. Её волосы были ветром и листвой под лунным сияньем, сплетением дорог и паутинкой ряски на гладкой коже темного пруда, её волосы становились то спелой рожью, то ветвями яблони, согнувшейся от избытка румяных плодов, то колючими прядями дикого терновника с чернотой плодов. Осень была закутана в синий плащ встреч и расставаний, прохладной печали и черного, безысходного отчаянья. На темноте плаща особенно белыми казались тонкие руки — казалось, что они сейчас взмоют вверх двумя белыми чайками. В руках её были осенние бури, пыльные дороги, ночные странники, чающие дойти до приюта. На губах осени теснилась темнота всех недосказанных сказок, всех древних легенд, которые люди уже позабыли. Её глаза смотрели неотрывно на Олвюн, и та увидела вдруг, что лицо осени — это её собственное лицо. Она не испугалась, и по губам её промелькнула, точно взмах крыла морской птицы, летящая улыбка. Птица взмахнула крылами и поднялась в воздух. Она сделала круг над замком и полетела дальше, к морю, в ту страну, где никогда не бывает зим.
А осень осталась в пустом чертоге. Она сделала несколько шагов, зажгла свечу, разгоняя мрак. Ей тоже хотелось погреться у огня.
На брошенной вышивке лежал кленовый лист. Теперь он был совсем не такой, как утром. Прожилки его почернели, тонкая желтая кожица смялась. Осень повертела его в руках, положила на ладонь и подула. Лист, как маленький кораблик, расправивший паруса, оказался в воздухе и медленно поплыл через открытое окно, вдаль, по просторам холодного воздуха, через поле, через деревню, на побережье, туда, где на стыке моря и восхода находится другой, волшебный мир.
Осень вздохнула, думая о своем, поднялась, закуталась в плащ, который сейчас казался черным и рваным. Сквозь его дыры видны были ранние звезды. Она вылетела из высокого окна и раскрыла плащ навстречу небу.
А внизу, в дымном зале Кийт и Хельга разговаривали о будущем. Сколько всего они хотели переделать!
— Ну уж Олвюн здесь оставлять не надо, — решительно заявил Кийт.
— Зачем нам две хозяйки?
— Да ладно, пусть остается, — махнула рукой Хельга.
— Такой поварихи еще поискать надо.
— Хорошо, милая, — сказал Кийт и поцеловал девушку.
Страница 2 из 2
