Когда постоянно читаешь фантастику, пишешь фантастику, люди начинают относиться настороженно ко всему, что ты рассказываешь. Любовь к звездолетам тебе еще могут простить; хуже, если твоя любимая тема — вязкий потусторонний кошмар, въевшийся в реальность. Ты вдруг понимаешь, что право на необычное в жизни потеряно. Кричал один такой волки… Что ни случись — лишь улыбнутся и махнут рукой, зная твою способность выжать страшную историю из обгорелой спички, завалившейся под переднее сиденье. И, обидевшись на весь не верящий тебе мир, решаешь писать теперь только правду, правду и ничего, кроме правды.
Добавить в моё избранное
6 мин, 20 сек 13740
Когда ты наконец отвлекаешься от спички, оказывается, что автобус стоит, за окном черно, и по стеклу медленно стекают капли конденсата. Еще не проснувшись толком, идешь к выходу, кто-то бесцеремонно протискивается мимо — крепкие ладони на секунду замирают на твоих плечах, грасиас, чика, смуглая рука тянет из кармана пачку сигарет. В темноте перевала мягко светится дверь придорожной забегаловки, потрескивает, остывая, мотор, и борта автобуса блестят, уже схваченные инеем. В горле стынет от запаха эвкалиптов. Водитель, присев на корточки, пьет кофе торопливыми мелкими глотками, от картонного стаканчика валит пар. После застрявшей в автобусе влажной жары низин бьет дрожь, и ты шаришь в кармане, нащупывая мелочь и прикидывая: успеешь добежать до кафе или автобус уйдет без тебя. Колеблясь, делаешь несколько шагов в темноту. Но светлое пятно двери вдруг становится страшно далеким, решаешь не рисковать и застываешь посреди дороги крошечной, почти кукольной фигуркой, задавленной тишиной. За спиной — надежная туша автобуса, впереди — свет единственного на километры жилья, и влажно поблескивает асфальт. Гор не видно в темноте, но их присутствие чувствуешь, как чувствуешь большое животное, притаившееся рядом — тяжелые лапы давят серебристую траву, в мощных легких тихо шелестит разреженный воздух. От звериного дыхания колышутся гигантские стрелы агавы, и пахнет древней пылью, въевшейся в шкуру. Ты разрываешься: то ли уйти прямо сейчас, схватить сумку и рвануть в темноту; то ли спрятаться, укрыться в светлом тепле автобуса. Горы с шорохом валятся на тебя с неба, и вздрагиваешь, когда кто-то дергает тебя за рукав.
Всего лишь индейская девочка лет десяти. Пухлые губы, скуластое смуглое лицо, черные спутанные волосы падают на глаза, шаль по-взрослому обернута вокруг плеч. Три доллара, синьора, — говорит она и сует что-то тебе в руку. Под пальцами — грубая мешковина, шерстяные стежки, толстые нитки. Хочешь спросить, что это, и вдруг понимаешь, что девочка говорит по-испански не лучше тебя. Ошалело суешь ей деньги — оказывается, ты давно уже мусолишь в кармане именно три доллара, собиралась же купить кофе и что-нибудь поесть. Жаль глупышку, затеявшую продавать сувениры в таком безнадежном месте — обычно гринго не ездят ночным автобусом через перевал. Что же, значит, штуковина в руке была сделана лично для тебя. Тянешься погладить растрепанную детскую голову и тут же жалеешь об этом: мучительно долгую секунду тебе кажется, что девочка сейчас вцепится в руку зубами. Отшатываешься, девочка молча идет к автобусу, и ты наконец замечаешь на ее груди лоток, набитый пакетиками, и чувствуешь нестерпимо соблазнительный запах — аромат кукурузы и мяса, пережаренного до хруста. Пассажиры радостно гомонят — ни одного знакомого слова, лишь оживленный щебет кечуа. Рот заполняется слюной, но подойти к девочке и купить у нее еды кажется невозможным, и ты лишь стискиваешь купленную вещицу, слыша, как шуршит в мешковине зерно.
В тепле автобуса ты рассматриваешь покупку: три девочки, три выпуклые фигурки, нашитые на грубый холст, — овальные головы, лица и волосы из цветной шерсти, платьица из лоскутов — белое, оранжевое, синее. У них нет рук. Их глаза — концентрические круги, черные, белые, малиновые. Недобрые глаза. Ты суешь игрушку на дно рюкзака и дремлешь под завывания автобуса, несущегося в долину. Когда просыпаешься в следующий раз, за окном уже мелькают огни пригородов, и тощий мальчишка, повиснув в дверях автобуса, звонко выкрикивает остановки.
Лошадиные лица стюардесс, кофе в Скиполе, зимняя слякоть в Шереметьево, привычная круговерть, в которую погружаешься неприятно просто. Спустя полгода в поисках идеи для нового рассказа ты упираешься взглядом в кукол из мешковины, забытых на полке. От них еще пахнет пылью с другой стороны земли, зерно внутри по-прежнему шуршит, как шуршала на перевале сухая трава. Вспоминаешь маленькую глупышку, продававшую кукол у ночного автобуса, и решаешь написать о ней. Ты давно уже пишешь только правду, и здесь врать и выдумывать не собираешься: ты видишь эту девочку глазами глупого гринго, который ничего не понимает в ее жизни. Он лишь однажды прикоснулся к зябкой ночи, услышал сухой шепот эвкалиптов, заглянул в черные глаза — и отравился разреженным воздухом Анд, пока водитель автобуса пил кофе на перевале. Ты понимаешь, что это, может быть, лучшее, что ты можешь написать за всю жизнь, — но текст не идет, не получается взять нужный тон, и куклы строго смотрят на тебя малиновыми шерстяными глазами. Приходит с работы твой друг, ты суешь ему игрушку (он держит ее чуть брезгливо — никогда не любил этих кукол), и просишь говорить об этих девочках, пока ты готовишь ужин. Он посмеивается и стряхивает сигаретный пепел в цветочный горшок. Как всегда, неожиданно наступает ночь; он так и не сказал ничего, что могло бы навести на мысль. Поцелуй на ночь; ты нехотя возвращаешься к рассказу и вдруг обнаруживаешь, что кукол на столе нет. Ищешь на кухне, потом обшариваешь всю квартиру, но игрушка бесследно исчезла.
Всего лишь индейская девочка лет десяти. Пухлые губы, скуластое смуглое лицо, черные спутанные волосы падают на глаза, шаль по-взрослому обернута вокруг плеч. Три доллара, синьора, — говорит она и сует что-то тебе в руку. Под пальцами — грубая мешковина, шерстяные стежки, толстые нитки. Хочешь спросить, что это, и вдруг понимаешь, что девочка говорит по-испански не лучше тебя. Ошалело суешь ей деньги — оказывается, ты давно уже мусолишь в кармане именно три доллара, собиралась же купить кофе и что-нибудь поесть. Жаль глупышку, затеявшую продавать сувениры в таком безнадежном месте — обычно гринго не ездят ночным автобусом через перевал. Что же, значит, штуковина в руке была сделана лично для тебя. Тянешься погладить растрепанную детскую голову и тут же жалеешь об этом: мучительно долгую секунду тебе кажется, что девочка сейчас вцепится в руку зубами. Отшатываешься, девочка молча идет к автобусу, и ты наконец замечаешь на ее груди лоток, набитый пакетиками, и чувствуешь нестерпимо соблазнительный запах — аромат кукурузы и мяса, пережаренного до хруста. Пассажиры радостно гомонят — ни одного знакомого слова, лишь оживленный щебет кечуа. Рот заполняется слюной, но подойти к девочке и купить у нее еды кажется невозможным, и ты лишь стискиваешь купленную вещицу, слыша, как шуршит в мешковине зерно.
В тепле автобуса ты рассматриваешь покупку: три девочки, три выпуклые фигурки, нашитые на грубый холст, — овальные головы, лица и волосы из цветной шерсти, платьица из лоскутов — белое, оранжевое, синее. У них нет рук. Их глаза — концентрические круги, черные, белые, малиновые. Недобрые глаза. Ты суешь игрушку на дно рюкзака и дремлешь под завывания автобуса, несущегося в долину. Когда просыпаешься в следующий раз, за окном уже мелькают огни пригородов, и тощий мальчишка, повиснув в дверях автобуса, звонко выкрикивает остановки.
Лошадиные лица стюардесс, кофе в Скиполе, зимняя слякоть в Шереметьево, привычная круговерть, в которую погружаешься неприятно просто. Спустя полгода в поисках идеи для нового рассказа ты упираешься взглядом в кукол из мешковины, забытых на полке. От них еще пахнет пылью с другой стороны земли, зерно внутри по-прежнему шуршит, как шуршала на перевале сухая трава. Вспоминаешь маленькую глупышку, продававшую кукол у ночного автобуса, и решаешь написать о ней. Ты давно уже пишешь только правду, и здесь врать и выдумывать не собираешься: ты видишь эту девочку глазами глупого гринго, который ничего не понимает в ее жизни. Он лишь однажды прикоснулся к зябкой ночи, услышал сухой шепот эвкалиптов, заглянул в черные глаза — и отравился разреженным воздухом Анд, пока водитель автобуса пил кофе на перевале. Ты понимаешь, что это, может быть, лучшее, что ты можешь написать за всю жизнь, — но текст не идет, не получается взять нужный тон, и куклы строго смотрят на тебя малиновыми шерстяными глазами. Приходит с работы твой друг, ты суешь ему игрушку (он держит ее чуть брезгливо — никогда не любил этих кукол), и просишь говорить об этих девочках, пока ты готовишь ужин. Он посмеивается и стряхивает сигаретный пепел в цветочный горшок. Как всегда, неожиданно наступает ночь; он так и не сказал ничего, что могло бы навести на мысль. Поцелуй на ночь; ты нехотя возвращаешься к рассказу и вдруг обнаруживаешь, что кукол на столе нет. Ищешь на кухне, потом обшариваешь всю квартиру, но игрушка бесследно исчезла.
Страница 1 из 2
