Когда постоянно читаешь фантастику, пишешь фантастику, люди начинают относиться настороженно ко всему, что ты рассказываешь. Любовь к звездолетам тебе еще могут простить; хуже, если твоя любимая тема — вязкий потусторонний кошмар, въевшийся в реальность. Ты вдруг понимаешь, что право на необычное в жизни потеряно. Кричал один такой волки… Что ни случись — лишь улыбнутся и махнут рукой, зная твою способность выжать страшную историю из обгорелой спички, завалившейся под переднее сиденье. И, обидевшись на весь не верящий тебе мир, решаешь писать теперь только правду, правду и ничего, кроме правды.
Добавить в моё избранное
6 мин, 20 сек 13741
Махнув рукой, пытаешься вспомнить, как выглядели девочки, и понимаешь, что осталось лишь ощущение зерна, шуршащего под мешковиной. С тщательно задавленным облегчением ты закрываешь файл: придется отложить на завтра.
Но завтра и послезавтра, и еще много дней, когда твой друг приходит домой, ты забываешь спросить — ужин, болтовня, секс, может быть, посмотрим кино? В полночь он уходит спать, а ты открываешь файл с рассказом и спохватываешься — но будить ради такой глупости жалко. Ты откладываешь рассказ и вновь возвращаешься к нему. Стоит набрать хоть слово, и в комнате становится зябко, горло перехватывает от эфирной прохлады, а за окном слышен сухой шорох. Ты понимаешь, что больше всего нужно не увидеть игрушку, а узнать, что за зерно шелестит у нее внутри. По ночам тебе снится, как ты с покрытыми инеем ножницами в руках гонишься за маленькой индейской девочкой. Ты щелкаешь лезвиями, почти дотянувшись — но каждый раз в руках оказывается лишь грязноватый лоскуток, белый, оранжевый или синий, а девочка убегает на темнеющий перевал, насмешливо шурша; там слишком высоко, ты задыхаешься. Сон всегда кончается одинаково: посреди темной, влажно блестящей дороги девочка останавливается; ты догоняешь ее, заносишь ножницы, но она говорит что-то на кечуа, — безумно важно понять, что именно. Ты застываешь на месте, напрягая слух и память. Девочка медленно оборачивается — на груди у нее лоток, и капает слюна с блестящих клыков, торчащих из-под пухлых губ. В ужасе ты бросаешься бежать — и просыпаешься.
Устав от кошмаров, ты стираешь файл с набросками рассказа. Этой ночью ты не убегаешь от клыков, а тянешься, чтобы погладить девочку по голове, забыв, что в твоей руке — ножницы. Острые лезвия распарывают смуглое личико, и из раны с шорохом высыпается кукуруза. Перед тем, как упасть, кукла успевает вцепиться клыками в твою руку — но вместо крови ты видишь пережаренные до хруста волокна.
На следующий день ты плюешь на давнее обещание ничего не выдумывать и писать только правду. Переселяешь индейскую девочку на перевал, обводишь глаза кукол малиновой шерстью и набиваешь их туловища жареной с мясом кукурузой. К вечеру в комнате начинает невыносимо вонять. Источник запаха находишь за кроватью — кусок мешковины, блестящей от жирной гнили. Давя тошноту, ты прихватываешь его пакетом и отправляешь в мусоропровод, а потом долго сидишь на кухне, ожидая, когда вскипит чайник, и думаешь, что рассказывать об этой истории бесполезно — все равно не поверят. Впрочем, тебе и не хочется об этом говорить. Чайник уже вскипел, но возвращаться в комнату неохота — на мониторе притаился открытый файл с недописанным, но уже мертвым рассказом. Взгляд рассеянно останавливается на цветочном горшке — из земли, обсыпанной пеплом, торчит обгорелая спичка, но ты не в силах рассердиться, — просто смотришь и праздно размышляешь о том, что жареную кукурузу с мясом готовят на открытом огне.
Когда ты отвлекаешься от спички, оказывается, что автобус стоит на перевале, и за влажным окном черно. Пока водитель пьет кофе, ты берешь сумку и выходишь. Горло перехватывает от эвкалиптовой прохлады. Покупаешь у индейской девочки пакетик кукурузы, неторопливо идешь к забегаловке. Откидываешь, входя, шерстяную занавеску в оранжево-сине-белую полоску, всю пропитанную кухонным чадом. Пьешь кофе из картонного стаканчика, а когда автобус, взревев, уезжает, выходишь на обочину и, пройдя немного по дороге, сворачиваешь в сухую траву. В темном небе качаются кисти агавы. Бросив сумку под колючим мясистым листом, ты поднимаешься в гору, слушая, как в легких шелестит разреженный воздух Анд.
Но завтра и послезавтра, и еще много дней, когда твой друг приходит домой, ты забываешь спросить — ужин, болтовня, секс, может быть, посмотрим кино? В полночь он уходит спать, а ты открываешь файл с рассказом и спохватываешься — но будить ради такой глупости жалко. Ты откладываешь рассказ и вновь возвращаешься к нему. Стоит набрать хоть слово, и в комнате становится зябко, горло перехватывает от эфирной прохлады, а за окном слышен сухой шорох. Ты понимаешь, что больше всего нужно не увидеть игрушку, а узнать, что за зерно шелестит у нее внутри. По ночам тебе снится, как ты с покрытыми инеем ножницами в руках гонишься за маленькой индейской девочкой. Ты щелкаешь лезвиями, почти дотянувшись — но каждый раз в руках оказывается лишь грязноватый лоскуток, белый, оранжевый или синий, а девочка убегает на темнеющий перевал, насмешливо шурша; там слишком высоко, ты задыхаешься. Сон всегда кончается одинаково: посреди темной, влажно блестящей дороги девочка останавливается; ты догоняешь ее, заносишь ножницы, но она говорит что-то на кечуа, — безумно важно понять, что именно. Ты застываешь на месте, напрягая слух и память. Девочка медленно оборачивается — на груди у нее лоток, и капает слюна с блестящих клыков, торчащих из-под пухлых губ. В ужасе ты бросаешься бежать — и просыпаешься.
Устав от кошмаров, ты стираешь файл с набросками рассказа. Этой ночью ты не убегаешь от клыков, а тянешься, чтобы погладить девочку по голове, забыв, что в твоей руке — ножницы. Острые лезвия распарывают смуглое личико, и из раны с шорохом высыпается кукуруза. Перед тем, как упасть, кукла успевает вцепиться клыками в твою руку — но вместо крови ты видишь пережаренные до хруста волокна.
На следующий день ты плюешь на давнее обещание ничего не выдумывать и писать только правду. Переселяешь индейскую девочку на перевал, обводишь глаза кукол малиновой шерстью и набиваешь их туловища жареной с мясом кукурузой. К вечеру в комнате начинает невыносимо вонять. Источник запаха находишь за кроватью — кусок мешковины, блестящей от жирной гнили. Давя тошноту, ты прихватываешь его пакетом и отправляешь в мусоропровод, а потом долго сидишь на кухне, ожидая, когда вскипит чайник, и думаешь, что рассказывать об этой истории бесполезно — все равно не поверят. Впрочем, тебе и не хочется об этом говорить. Чайник уже вскипел, но возвращаться в комнату неохота — на мониторе притаился открытый файл с недописанным, но уже мертвым рассказом. Взгляд рассеянно останавливается на цветочном горшке — из земли, обсыпанной пеплом, торчит обгорелая спичка, но ты не в силах рассердиться, — просто смотришь и праздно размышляешь о том, что жареную кукурузу с мясом готовят на открытом огне.
Когда ты отвлекаешься от спички, оказывается, что автобус стоит на перевале, и за влажным окном черно. Пока водитель пьет кофе, ты берешь сумку и выходишь. Горло перехватывает от эвкалиптовой прохлады. Покупаешь у индейской девочки пакетик кукурузы, неторопливо идешь к забегаловке. Откидываешь, входя, шерстяную занавеску в оранжево-сине-белую полоску, всю пропитанную кухонным чадом. Пьешь кофе из картонного стаканчика, а когда автобус, взревев, уезжает, выходишь на обочину и, пройдя немного по дороге, сворачиваешь в сухую траву. В темном небе качаются кисти агавы. Бросив сумку под колючим мясистым листом, ты поднимаешься в гору, слушая, как в легких шелестит разреженный воздух Анд.
Страница 2 из 2
