Осенним дождливым днём симпатичный молодой мужчина нёс в сумке бутылку вина. Проходя мимо городского кладбища, он подумал, что лучшего места для выпивки ему не найти, и вошёл во двор. Виктор также надеялся найти здесь могилы своих друзей — студентов, которые умерли от метилового спирта. Один из них был на похоронах у другого, добавил ещё водки и был захоронен тут же на следующий день.
Добавить в моё избранное
7 мин, 15 сек 17538
Мы перешагнули через разодранный на куски труп и положили тебя на разделочный стол из голубого кафеля.
Я глядел на еще недавно живых людей и содрогался. 'Как же так, — думал я, — ведь все они были когда-то детьми. Они торопились повзрослеть, стремились к чему-то, старались для людей, спешили, любили, мечтали, переживали. И вот теперь вместе со всеми своими чувствами и мыслями они лежат здесь грудой костей и мяса, как дрова, никому не нужные и забытые! — Волосы шевелились на моей голове, и никак не укладывалось в ней всё это.
— И вот здесь между трупов лежит тело моего друга — вот оно!' Если бы ты вдруг проснулся и поглядел вокруг, то и обезумел бы в тот же миг.
Жуткий рисунок трупов и могильный запах быстро выгнали нас во двор. Крепко промёрзнув, я не решился ехать в кузове обратно и поехал ночевать к сестре. Аппетит не пропал. Я поел и лёг спать. Проснулся через десять минут и уже до утра не смог забыться. Мертвецы стояли вокруг кровати, глаза их горели и о чём-то просили. Я глядел в лица мертвецов и старался понять их вопрос. Мне было жутко, но вопреки страху неотступно работала мысль: 'Почему, почему человек всю жизнь мечтает, старается и потом всё — одним махом. И этого человека бросают, как собаку, в кучу мертвецов, а потом… ' К утру я ненадолго уснул.
Через два дня я был на похоронах. Тебя хоронили в селе, рядом с родственниками. Ты лежал в гробу, лицо твое было распухшим после операции — в морге всегда вспарывают тело и распиливают череп. Родные голосили, больше всех убивались дочь и сестра. Вскоре гроб понесли, многие плакали, а другие поторапливали остальных, чтобы поскорее закончить это неприятное дело.
Гроб опустили в яму. Дочь, красная от крика, рванулась к нему. Твой зять схватил её за руку и оттащил от ямы. Все бросили туда по три горсти земли и стали расходиться. Работу продолжал трактор. Своей бездушной рукой он хватал землю и швырял в яму, погребая близкого мне человека. Я смотрел на крышку гроба и продолжал ночные мысли: 'Бросят в кучу мертвецов, потом вспорют, положат в ящик и закопают бульдозером. И так у всех. А смысл? В чём смысл?' Ответа я не находил.
Через три дня твоя сестра раздавала конфеты. Я взял их и вспомнил, что ещё с детства, к этим поминальным конфетам, всегда испытывал брезгливость, будто я их беру из рук покойника. И тут я схватил себя на мысли, что теперь и мне противно даже мысленно приближаться к тому, кто был моим другом и чуть не стал родственником. Вот так когда-нибудь и со мной. Может быть через двадцать лет, а может сегодня? Ведь сколько детей и младенцев лежит на кладбищах'.
Виктор очнулся ото сна и огляделся вокруг. Серебристые могилы вернули его в реальный мир. Перед глазами была бронзовая голова друга. Капли дождя стекали с неё и падали на увядшие цветы и, казалось, голова плачет. Виктору стало обидно и горько. 'Мне сорок лет, — думал он, — у меня была жена, есть сын и за убийство сидит в тюрьме, а я работаю инженером всю жизнь'.
Мужчина поднялся и поплёлся между могилами. На него глядела фотография весёлой девочки. Слезы текли по щекам Виктора вперемежку с дождём, ему хотелось зарыдать. Тысячами, миллиардами глаз глядели на него фотографии покойников, и в их глазах Виктор видел упрёк. 'Вот, они все были живыми, как я, — мужчина потерял ход мысли и, остановившись, продолжил, — какой же я гад, сын в тюрьме, мне сорок, а я кто, а кто я? Зачем?'. Виктор вынул бутылку и захотел выбросить в порыве, но остановился, вылил в стакан, выпил, сел за стол возле фотографии девочки и горько заплакал, растирая слёзы кулаком.
Он понял главное: так больше нельзя. Он ещё не знал как нужно, но так больше жить нельзя и вот они вокруг — безмолвные — утверждали его в этой мысли: 'Жизнь слишком дорога, чтобы тратить её понапрасну. Как легко умереть, но тогда для чего всё это, если вот она — девочка — уже никогда не встанет. Бросят меня в морге, потом закопают бульдозером и останется от меня только крест на земле, да и он вскоре сгниет'.
Виктор встал и уверенным шагом пошёл к выходу из кладбищенского двора. Дождь стихал, небо светлело, дышать становилось легче и, вернувшись из преисподней, мужчина бодро шагал по тротуару…
Я глядел на еще недавно живых людей и содрогался. 'Как же так, — думал я, — ведь все они были когда-то детьми. Они торопились повзрослеть, стремились к чему-то, старались для людей, спешили, любили, мечтали, переживали. И вот теперь вместе со всеми своими чувствами и мыслями они лежат здесь грудой костей и мяса, как дрова, никому не нужные и забытые! — Волосы шевелились на моей голове, и никак не укладывалось в ней всё это.
— И вот здесь между трупов лежит тело моего друга — вот оно!' Если бы ты вдруг проснулся и поглядел вокруг, то и обезумел бы в тот же миг.
Жуткий рисунок трупов и могильный запах быстро выгнали нас во двор. Крепко промёрзнув, я не решился ехать в кузове обратно и поехал ночевать к сестре. Аппетит не пропал. Я поел и лёг спать. Проснулся через десять минут и уже до утра не смог забыться. Мертвецы стояли вокруг кровати, глаза их горели и о чём-то просили. Я глядел в лица мертвецов и старался понять их вопрос. Мне было жутко, но вопреки страху неотступно работала мысль: 'Почему, почему человек всю жизнь мечтает, старается и потом всё — одним махом. И этого человека бросают, как собаку, в кучу мертвецов, а потом… ' К утру я ненадолго уснул.
Через два дня я был на похоронах. Тебя хоронили в селе, рядом с родственниками. Ты лежал в гробу, лицо твое было распухшим после операции — в морге всегда вспарывают тело и распиливают череп. Родные голосили, больше всех убивались дочь и сестра. Вскоре гроб понесли, многие плакали, а другие поторапливали остальных, чтобы поскорее закончить это неприятное дело.
Гроб опустили в яму. Дочь, красная от крика, рванулась к нему. Твой зять схватил её за руку и оттащил от ямы. Все бросили туда по три горсти земли и стали расходиться. Работу продолжал трактор. Своей бездушной рукой он хватал землю и швырял в яму, погребая близкого мне человека. Я смотрел на крышку гроба и продолжал ночные мысли: 'Бросят в кучу мертвецов, потом вспорют, положат в ящик и закопают бульдозером. И так у всех. А смысл? В чём смысл?' Ответа я не находил.
Через три дня твоя сестра раздавала конфеты. Я взял их и вспомнил, что ещё с детства, к этим поминальным конфетам, всегда испытывал брезгливость, будто я их беру из рук покойника. И тут я схватил себя на мысли, что теперь и мне противно даже мысленно приближаться к тому, кто был моим другом и чуть не стал родственником. Вот так когда-нибудь и со мной. Может быть через двадцать лет, а может сегодня? Ведь сколько детей и младенцев лежит на кладбищах'.
Виктор очнулся ото сна и огляделся вокруг. Серебристые могилы вернули его в реальный мир. Перед глазами была бронзовая голова друга. Капли дождя стекали с неё и падали на увядшие цветы и, казалось, голова плачет. Виктору стало обидно и горько. 'Мне сорок лет, — думал он, — у меня была жена, есть сын и за убийство сидит в тюрьме, а я работаю инженером всю жизнь'.
Мужчина поднялся и поплёлся между могилами. На него глядела фотография весёлой девочки. Слезы текли по щекам Виктора вперемежку с дождём, ему хотелось зарыдать. Тысячами, миллиардами глаз глядели на него фотографии покойников, и в их глазах Виктор видел упрёк. 'Вот, они все были живыми, как я, — мужчина потерял ход мысли и, остановившись, продолжил, — какой же я гад, сын в тюрьме, мне сорок, а я кто, а кто я? Зачем?'. Виктор вынул бутылку и захотел выбросить в порыве, но остановился, вылил в стакан, выпил, сел за стол возле фотографии девочки и горько заплакал, растирая слёзы кулаком.
Он понял главное: так больше нельзя. Он ещё не знал как нужно, но так больше жить нельзя и вот они вокруг — безмолвные — утверждали его в этой мысли: 'Жизнь слишком дорога, чтобы тратить её понапрасну. Как легко умереть, но тогда для чего всё это, если вот она — девочка — уже никогда не встанет. Бросят меня в морге, потом закопают бульдозером и останется от меня только крест на земле, да и он вскоре сгниет'.
Виктор встал и уверенным шагом пошёл к выходу из кладбищенского двора. Дождь стихал, небо светлело, дышать становилось легче и, вернувшись из преисподней, мужчина бодро шагал по тротуару…
Страница 2 из 2
