Дрейф

Быть сильной. Собраться и не замечать, как бьет озноб.

Закутавшись одеялом с головой и оставив лишь щелочки для глаз, я поджала ноги, обхватила колени и тихонько завыла. Я больше не могу… Всё это растворится в какофонии гудков автомобилей, в переругивании водителей с пешеходами и между собой, в вечной загруженности на работе и в вечных же сплетнях коллег. Но стоит лишь на секундочку отвлечься, погрузиться в себя — и огромный пылающий шар заполонит сознание, грудь сожмет, и я почувствую вновь, как гложет необъяснимая, будто пришедшая из глубины веков тоска.

Неясное. Манящее. Чуждое… В конце дня можно цокотом каблуков отгородиться от внутренних образов, звуков. Зайти в кафешку.

Нужно что-то решать. Позвонить бывшему? Маме? Подруге? Проклятье! Где этот чертов мобильник?! Вывалив на стол содержимое сумки и убедившись, что батарея, конечно же, села, я влила в себя полстакана мартини и машинально принялась теребить в руке карандаш.

Спокойно. На ночь нужно опять наглотаться таблеток и попытаться уснуть. Вычеркнуть образы. Особенно — эту холодную черную бездну, не знающую ни времени, ни расстояний.

Перечеркнуть… Тем временем рука сама собою выводит линии. Чёрточка за чёрточкой. На салфетке, на столе. Мимолетный взгляд туда — и крик о помощи взрывает пространство. То ли я кричу, то ли нечто внутри меня. Спокойно, пожалуйста, спокойно. Я знаю — так сходят с ума.

Стоп! Он реален — тот, кого я так старалась изгнать из головы. Реален, как это не в меру жесткое кресло, как запотевший бокал, как рисунок, помимо воли появившийся на салфетке.

Я сгребла свои вещи в кучу. Впервые за долгое время мне по-настоящему захотелось покопаться в происходящем и побыть одной… Следующим утром после привычной порции ночных кошмаров я проснулась на удивление выспавшейся и отдохнувшей. Нечто осязаемое, пусть жуткое и необъяснимое, придало мне сил.

Значит так — я верю, что ты есть. Теперь верю. И что важно — я не сошла с ума. Пока, по крайней мере.

Чтобы развеять последние сомнения, резко поднявшись и даже не скинув пропитанную холодным потом пижаму, я извлекла салфетку из ящика стола. Всё так и есть. Рисунок, или чертеж скорее, ничуть не изменился. Вот этот блок я окрестила бензобаком. Вот здесь реактор. Энергия течет отсюда вот сюда и, скручиваясь по спирали, уходит как в аккумулятор в альтернативное пространство. Господи, да я же в технике ничего не понимаю! Зачем мне это? Почему я услышала тебя?

Ты ближе. Сны стали красочнее, ярче.

Мне казалось, что станция пуста. Нет, я знала это точно, хотя движение за спиною ощущалось до предела ясно, и этот звук сопровождал меня повсюду, куда бы я ни шла. Шорох — легкое царапанье хитиновых пластин о металлическую сетку. Брр-р! Чёрт возьми, откуда мне известно, как хитин трется о металл?!

Нужно решиться, сделать важный и неотвратимый шаг, но так хочется еще побыть на базе, еще чуточку поощущать себя живой. Меня трясет. Смесь жалости к себе и боли. И страх. Мой и этой твари, чье отражение преследует меня в неясном глянце стен.

Я знаю — опасаться следует не столько приближающихся взрывов, сколько воронки, вышедшей из-под контроля, перемалывающей атомы в ничто. Пора.

Капсула покидает базу.

Лица́ не вижу. Просто знаю, куда он смотрит, что его глазами наблюдаю я. Огненный шар, такой родной и привычный.

Инъекция в зазор между хитином. Беспамятство. Лёд.

Однотипные, всё еще пропитанные зеленью поля мелькали за стеклом. Маршруткой нужно добраться до конечной, а потом по грунтовой дороге километра полтора пешком.

У самых ворот я вновь засомневалась. Но нет, всё правильно. Мне просто больше не к кому пойти. Словно парашютист перед прыжком, я резко выдохнула и скрипнула калиткой.

— Десять лет не навещала старика, — вместо приветствия подосадовал школьный учитель.

— Проходи, дочка. Вот уж кого не ждал.

Забавно. Он столько лет на пенсии, а старые грамоты, фотографии с учениками и прочие атрибуты уважаемого человека всё еще прикрывали хрусталь на серванте и висели над кроватью.

Тихо здесь так и спокойно. Будто стрелки часов остановились много лет назад. Крытый камышом дом. Во дворе собственноручно выструганный стол. Яблоневый сад.

Мне вспомнилось, как когда-то, уже после школы, незаметно для меня самой Георгий Зурабович перестал быть таковым и превратился просто в дедушку Гиорги. А сама я как была, так и осталась «дочкой».

Я прихлебывала чай с клубничным вареньем и, как могла, тянула время, выуживая из памяти обрывки сведений об одноклассниках, и щебетала, куда кого из них занесло. А в глубине металась среди двух огней. С одной стороны, так боязно передать тайну в чужие руки, пусть даже такие знакомые и родные, как пропахшие мелом и виноградной лозой руки дедушки Гиорги. А с другой… Господи, стыдно-то как!