Дерево окружало его со всех сторон. Светлые, шероховатые, пахнущие смолой доски; не обработанные бревна; груды опилок и стружек — по ним скользили солнечные лучи и стружки радостно завивались колечками навстречу. Огромный склад пиломатериалов, мечта любого столяра и плотника, и его тоже. Хлебом не корми, а дай походить, повыбирать себе красоту по вкусу.
Добавить в моё избранное
6 мин, 33 сек 13416
Алексей шел медленно, опытным глазом примериваясь то к одному, то к другому. Хозяин деликатно остался у входа, его взгляд чувствовался спиной: пристальный, беспокойный, требовательный.
Кризис. Ближайшие мебельные фабрики дышат на ладан, окна почти все делают из пластика, полы кладут ламинатовые… Была бы, что ли, в городе хоть мастерская по изготовлению роялей. Или еще что-то эдакое, чтобы все эти чудесные деревья не лежали здесь скучными грудами.
Возле небольшого липового кругляша Алексей остановился и сел на корточки.
Дерево разговаривало с ним, как и всегда. С его пальцами, чутко пробегавшими по годовым кольцам, по капелькам янтарной, липкой смолки, выступившим на месте среза. Прикрыв глаза, мастер вслушивался в тихие речи, улыбался, слегка кивал в такт. Ах, хорошо, ладно… Дело того стоит, верно уж стоит.
Встал, повернулся, кивком подозвал к себе хозяина.
— Сколько?
— За этот? Да много не возьму, матерьялец не первый сорт, сказать прямо. Полторы.
Алексей сощурился, усмехнулся. Весело блеснули старомодные круглые очки на веснушчатом носу с горбинкой.
— Не первый сорт, это да. И полторы, сказать прямо, дороговато.
Хозяин, низенький плотный мужичок с обширной лысиной, поджал губы и сложил руки на широкой груди.
— Небось сам выбрал. Значит, надо оно тебе. Очень, — в голосе звучал прозрачный намек.
Мастер сдержал фырканье, скроил постную физиономию.
— Надо-то надо. Только берегов терять тоже не стоит, а, Палыч? Как полагаешь? Красная цена липке этой — восемьсот с полтиной. Только ради поддержки старого приятеля могу дать пятьдесят сверху. Итого — девять сотенок.
Палыч закряхтел, запыхтел, заворочал круглыми темными глазками, но клиент стоял скалой и видно было — хрен уступит.
— Без ножа режешь, ирод змеевич, — простонал он наконец и протянул поросшую густым волосом руку.
— Эх, ладно.
Мужчины ударили по рукам. В тишине звук был особенно звонким, и ворковавшие где-то на балках голуби сорвались с облюбованных мест и умчались вверх.
Предки Алексея были на удивление разношерстны и разномастны. Кого там только не водилось: и офени, и купчики, и незаконные дворянские детки, и даже, если бабка ничего не напутала от старости и склероза, один персидский мальчонка-шарманщик каким-то боком затесался. Мальчонку этого привез с войны прадед по материнской линии Михаил Евстигнеевич, вырастил, как своего, оженил на единственной дочери Ираиде и дождался черноглазых смуглых внучат, бегавших башибузуками по околотку и наводивших страх на соседок и их кур и коз.
С такой кровью обычным человеком не стать — либо изливаться в художествах, либо идти кистенем махать по большим дорогам необъятной матушки-Руси.
Алексей чуть было не влез в компанию дворовых соловьев-разбойничков, но мудрая бабка вовремя заметила, куда внук целит, от души надавала ему подзатыльников и за руку уволокла в Дом пионеров, в кружок по рисованию. Как часто бывает, в перерывах между занятиями Лешка от скуки блуждал по коридорам, выкрашенным простенькой бежевой краской, и совал нос в другие кабинеты. А там, за одной из дверей, оказалась его судьба.
Звали судьбу Петерсеном. Вообще-то полностью Яковом Геннадьевичем Петерсеном, но сам он очень не любил полного уважительного обращения. Петерсен — и точка.
Петерсен был маг. Чародей. Кудесник. Эх, все эти слова в русском языке несут негативный оттенок. Тогда лучше сказать так — он был Чудесник.
Столяр-краснодеревщик в пятом поколении, получивший высшее образование архитектора, Петерсен славился на весь Союз своими избами. Заказчики — в основном партийные бонзы — рвали его на части, требуя и умоляя выстроить им уникальные дачи в исконно русском стиле.
Кроме того, мастера постоянно просили участвовать в восстановительных работах во многих регионах — на севере, на юге, в центральных областях… Везде, где речь заходила о спасении уникального строения, будь то покосившаяся церковка или солидный купеческий домище, рано или поздно звучало это славное имя.
И вдобавок Петерсен был преподавателем в областном колледже искусств, на неполную ставку, но тем не менее.
Удивительно, что при такой нагрузке у него еще оставалось время — а главное, желание — заниматься резьбой по дереву с ребятишками школьного возраста.
Еще удивительнее, что на пятом занятии он попросил Лешку остаться и, когда все ушли, распахнул дверцы вечно замкнутого на ключ шкафчика и с торжественным видом достал из него букет цветов. И только через несколько мгновений, когда ошеломленный красотой букета ученик дотронулся до стебля, стало понятно — Чудесник вырезал их из светлого, податливого дерева. И обработал так, что цветы казались совершенно и абсолютно живыми.
А потом он склонился к уху Лешки и прошептал два слова.
Кризис. Ближайшие мебельные фабрики дышат на ладан, окна почти все делают из пластика, полы кладут ламинатовые… Была бы, что ли, в городе хоть мастерская по изготовлению роялей. Или еще что-то эдакое, чтобы все эти чудесные деревья не лежали здесь скучными грудами.
Возле небольшого липового кругляша Алексей остановился и сел на корточки.
Дерево разговаривало с ним, как и всегда. С его пальцами, чутко пробегавшими по годовым кольцам, по капелькам янтарной, липкой смолки, выступившим на месте среза. Прикрыв глаза, мастер вслушивался в тихие речи, улыбался, слегка кивал в такт. Ах, хорошо, ладно… Дело того стоит, верно уж стоит.
Встал, повернулся, кивком подозвал к себе хозяина.
— Сколько?
— За этот? Да много не возьму, матерьялец не первый сорт, сказать прямо. Полторы.
Алексей сощурился, усмехнулся. Весело блеснули старомодные круглые очки на веснушчатом носу с горбинкой.
— Не первый сорт, это да. И полторы, сказать прямо, дороговато.
Хозяин, низенький плотный мужичок с обширной лысиной, поджал губы и сложил руки на широкой груди.
— Небось сам выбрал. Значит, надо оно тебе. Очень, — в голосе звучал прозрачный намек.
Мастер сдержал фырканье, скроил постную физиономию.
— Надо-то надо. Только берегов терять тоже не стоит, а, Палыч? Как полагаешь? Красная цена липке этой — восемьсот с полтиной. Только ради поддержки старого приятеля могу дать пятьдесят сверху. Итого — девять сотенок.
Палыч закряхтел, запыхтел, заворочал круглыми темными глазками, но клиент стоял скалой и видно было — хрен уступит.
— Без ножа режешь, ирод змеевич, — простонал он наконец и протянул поросшую густым волосом руку.
— Эх, ладно.
Мужчины ударили по рукам. В тишине звук был особенно звонким, и ворковавшие где-то на балках голуби сорвались с облюбованных мест и умчались вверх.
Предки Алексея были на удивление разношерстны и разномастны. Кого там только не водилось: и офени, и купчики, и незаконные дворянские детки, и даже, если бабка ничего не напутала от старости и склероза, один персидский мальчонка-шарманщик каким-то боком затесался. Мальчонку этого привез с войны прадед по материнской линии Михаил Евстигнеевич, вырастил, как своего, оженил на единственной дочери Ираиде и дождался черноглазых смуглых внучат, бегавших башибузуками по околотку и наводивших страх на соседок и их кур и коз.
С такой кровью обычным человеком не стать — либо изливаться в художествах, либо идти кистенем махать по большим дорогам необъятной матушки-Руси.
Алексей чуть было не влез в компанию дворовых соловьев-разбойничков, но мудрая бабка вовремя заметила, куда внук целит, от души надавала ему подзатыльников и за руку уволокла в Дом пионеров, в кружок по рисованию. Как часто бывает, в перерывах между занятиями Лешка от скуки блуждал по коридорам, выкрашенным простенькой бежевой краской, и совал нос в другие кабинеты. А там, за одной из дверей, оказалась его судьба.
Звали судьбу Петерсеном. Вообще-то полностью Яковом Геннадьевичем Петерсеном, но сам он очень не любил полного уважительного обращения. Петерсен — и точка.
Петерсен был маг. Чародей. Кудесник. Эх, все эти слова в русском языке несут негативный оттенок. Тогда лучше сказать так — он был Чудесник.
Столяр-краснодеревщик в пятом поколении, получивший высшее образование архитектора, Петерсен славился на весь Союз своими избами. Заказчики — в основном партийные бонзы — рвали его на части, требуя и умоляя выстроить им уникальные дачи в исконно русском стиле.
Кроме того, мастера постоянно просили участвовать в восстановительных работах во многих регионах — на севере, на юге, в центральных областях… Везде, где речь заходила о спасении уникального строения, будь то покосившаяся церковка или солидный купеческий домище, рано или поздно звучало это славное имя.
И вдобавок Петерсен был преподавателем в областном колледже искусств, на неполную ставку, но тем не менее.
Удивительно, что при такой нагрузке у него еще оставалось время — а главное, желание — заниматься резьбой по дереву с ребятишками школьного возраста.
Еще удивительнее, что на пятом занятии он попросил Лешку остаться и, когда все ушли, распахнул дверцы вечно замкнутого на ключ шкафчика и с торжественным видом достал из него букет цветов. И только через несколько мгновений, когда ошеломленный красотой букета ученик дотронулся до стебля, стало понятно — Чудесник вырезал их из светлого, податливого дерева. И обработал так, что цветы казались совершенно и абсолютно живыми.
А потом он склонился к уху Лешки и прошептал два слова.
Страница 1 из 2
