Артем бродил по переулкам вот уже битых полтора часа. Как-то сама собой всплыла мысль: эх, нелегко ориентироваться в Старой части города человеку, родившемуся, живущему, работающему и отдыхающему в Новой, — а вслед за ней другая, что зря не купил карту. В эдаком захолустье и заблудиться нетрудно. И где, спрашивается, этот Водяной, 8-10?
Добавить в моё избранное
6 мин, 50 сек 863
«Где-где, на рифму не нарывайся», — подсказал внутренний голос.
Вот, спасибо, подсобил!
И как назло, попадаются одни малолетки, недоуменно поводящие плечами на вопрос. Хоть бы старушку какую-то, что ли… Старушки всегда все знают. Они в молодости больше пешком ходили.
Весенняя грязь до боли похожа на осеннюю, такая же скользкая, холодная и не оттирающаяся с джинсов. Особенно хорошо это понимаешь, если на ней поскользнуться и, сохраняя чувство собственного достоинства и остатки равновесия, упасть всего лишь на колени, а не в самую жижу лицом. Артем в который раз чертыхнулся. До падения боевое настроение хоть как-то поддерживали блеклое солнце и взбухающие абрикосовые почки — теперь он даже не в силах был злиться. Стало просто обидно. И зачем только он согласился на эту аферу? Пива он и сам себе купить в состоянии, и Серому поставить. Так нет же — поспорили!
Он стоял и растерянно смотрел на испорченные джинсы.
— Может помочь чем, милок? Пойдем ко мне, мигом твои штаны над паром-то вычищу.
На Артема снизу вверх смотрели выцветшие синие глаза, обрамленные глубокой сеточкой морщин.
Старушка. Самая обыкновенная. Седые волосы, затянутые в пучок, подведенные вызывающе-красной помадой губы, дрожащие руки зажимают кошелек и авоську с хлебом… Старушка!!!
Лицо самой собой расплылось в глупой улыбке.
— Да нет, спасибо, бабушка, я и сам потом справлюсь.
— Артем затараторил, как сумасшедший.
— Но… Хоть Вы не могли бы мне подсказать, как найти переулок Водяной, 8? Знаете, я его обыскался, а никто… Он был безжалостно прерван.
— И сказать-то толком не может, есть ли такой вообще. Есть он, родимый, есть. А ты что ж, к Марии идешь? Не отвечай, по глазам вижу, к ней, змее подколодной. Скольким людям надежду продала, скольких ею загубила… И зачем ты к ней, молодой такой, красивый?
«Да. Да. Да. Я тебя понимаю. Ты совсем не молодой. Тебе через два месяца тридцатник стукнет. И некрасивый. Ну что в тебе красивого, согласись? Ты когда-нибудь был доволен своими двумя метрами? Дядя, достань воробышка с проводов. А воробьи на проводах сидят или нет? А высоким лбом? Тебя еще дразнили Лысым, а мама говорила, что ты аристократ. А этими женскими, длинными пальцами? Да, мы с тобой в кои-то веки сошлись во мнении. Хотя может для нее ты и красивый. Вдруг напоминаешь ей»… Да заткнись ты!
— … Ты же внука моего так напоминаешь. Был у меня внук, был… А в армию забрали — и в гробу домой привезли. Застрелился, говорят. А с чего это только?… Армия, она ж всегда была оплотом мира и спокойствия, колыбелью защитников Родины. Был… И кран сейчас починить мне некому. Течет кран-то.
Ой, да заболтала я тебя, видать, совсем. Водяной твой там, по той стороне улицы два квартала и налево, вглубь. Только не ходил бы ты куда, милок.
Артем смотрел на старушку: накрашенные губы подрагивали, на глазах (от воспоминаний, что ли?) выступили слезы.
— А Вы, бабушка, где живете? Я только туда смотаюсь и к Вам зайду — кран починю. Я умею, правда.
«Тимуровцы в действии! Хе-хе».
Зат! «Понял, понял, ретируюсь».
— А я там, на Садовой, дом 12, квартира 42. Там еще каштан такой старый, разлапистый у подъезда. Ты заходи, милок, чаем напою, штаны твои почистим… Через мгновение она уже семенила прочь.
Звонок был из тех, которые Артем не любил, — вовсю распинались соловьи.
Через минуту дверь открыла девчонка лет тринадцати. Посмотрела исподлобья:
— Вам кого?
— Матушку Марию мне. Посоветоваться бы.
«Ну ты и идиот. Такой заискивающий тон перед этой малявкой недопустим».
— Цены знаете?
— К-конечно.
— Проходите, разувайтесь только. Я позову, когда Матушка будет готова вас принять.
Он уселся на единственный в коридоре стул и осмотрелся. Богато… Светильники из серебра, натуральный ковер (и не жалко красоту такую топтать?), на стенах не обои — расписанный шелк. Да и не стул — резное произведение искусства, розовое дерево. Почему в такой глуши живут непонятно. Из комнаты, вход в которую был прикрыт тяжелыми шторами, донесся разговор на повышенных тонах:
— Люблю я его, поймите же, люблю. Жить без него не хочу. Помогите мне.
— Я сказала тебе, какова плата за обряды по возвращению вашего мужа.
— Но я не могу заплатить СТОЛЬКО!
— Счастье дорогого стоит, милая. Обряды сложные, а для них чего только не надо. А ты что думала — я плюну-дуну, и он к ногам твоим свалиться? Так не бывает, милая. Ты думай, думай. Надумаешь — придешь. И захвати с собой рубашку мужнину. До свидания.
В коридор вылетела заплаканная женщина, ничего не видя начала обуваться и не могла нашарить застежку сапожка. Артем смотрел и ему казалось, что не любит она мужа. Сапожки модные, пальто тоже, а в глазах сквозь слезы проступают раздражение и злость.
Вот, спасибо, подсобил!
И как назло, попадаются одни малолетки, недоуменно поводящие плечами на вопрос. Хоть бы старушку какую-то, что ли… Старушки всегда все знают. Они в молодости больше пешком ходили.
Весенняя грязь до боли похожа на осеннюю, такая же скользкая, холодная и не оттирающаяся с джинсов. Особенно хорошо это понимаешь, если на ней поскользнуться и, сохраняя чувство собственного достоинства и остатки равновесия, упасть всего лишь на колени, а не в самую жижу лицом. Артем в который раз чертыхнулся. До падения боевое настроение хоть как-то поддерживали блеклое солнце и взбухающие абрикосовые почки — теперь он даже не в силах был злиться. Стало просто обидно. И зачем только он согласился на эту аферу? Пива он и сам себе купить в состоянии, и Серому поставить. Так нет же — поспорили!
Он стоял и растерянно смотрел на испорченные джинсы.
— Может помочь чем, милок? Пойдем ко мне, мигом твои штаны над паром-то вычищу.
На Артема снизу вверх смотрели выцветшие синие глаза, обрамленные глубокой сеточкой морщин.
Старушка. Самая обыкновенная. Седые волосы, затянутые в пучок, подведенные вызывающе-красной помадой губы, дрожащие руки зажимают кошелек и авоську с хлебом… Старушка!!!
Лицо самой собой расплылось в глупой улыбке.
— Да нет, спасибо, бабушка, я и сам потом справлюсь.
— Артем затараторил, как сумасшедший.
— Но… Хоть Вы не могли бы мне подсказать, как найти переулок Водяной, 8? Знаете, я его обыскался, а никто… Он был безжалостно прерван.
— И сказать-то толком не может, есть ли такой вообще. Есть он, родимый, есть. А ты что ж, к Марии идешь? Не отвечай, по глазам вижу, к ней, змее подколодной. Скольким людям надежду продала, скольких ею загубила… И зачем ты к ней, молодой такой, красивый?
«Да. Да. Да. Я тебя понимаю. Ты совсем не молодой. Тебе через два месяца тридцатник стукнет. И некрасивый. Ну что в тебе красивого, согласись? Ты когда-нибудь был доволен своими двумя метрами? Дядя, достань воробышка с проводов. А воробьи на проводах сидят или нет? А высоким лбом? Тебя еще дразнили Лысым, а мама говорила, что ты аристократ. А этими женскими, длинными пальцами? Да, мы с тобой в кои-то веки сошлись во мнении. Хотя может для нее ты и красивый. Вдруг напоминаешь ей»… Да заткнись ты!
— … Ты же внука моего так напоминаешь. Был у меня внук, был… А в армию забрали — и в гробу домой привезли. Застрелился, говорят. А с чего это только?… Армия, она ж всегда была оплотом мира и спокойствия, колыбелью защитников Родины. Был… И кран сейчас починить мне некому. Течет кран-то.
Ой, да заболтала я тебя, видать, совсем. Водяной твой там, по той стороне улицы два квартала и налево, вглубь. Только не ходил бы ты куда, милок.
Артем смотрел на старушку: накрашенные губы подрагивали, на глазах (от воспоминаний, что ли?) выступили слезы.
— А Вы, бабушка, где живете? Я только туда смотаюсь и к Вам зайду — кран починю. Я умею, правда.
«Тимуровцы в действии! Хе-хе».
Зат! «Понял, понял, ретируюсь».
— А я там, на Садовой, дом 12, квартира 42. Там еще каштан такой старый, разлапистый у подъезда. Ты заходи, милок, чаем напою, штаны твои почистим… Через мгновение она уже семенила прочь.
Звонок был из тех, которые Артем не любил, — вовсю распинались соловьи.
Через минуту дверь открыла девчонка лет тринадцати. Посмотрела исподлобья:
— Вам кого?
— Матушку Марию мне. Посоветоваться бы.
«Ну ты и идиот. Такой заискивающий тон перед этой малявкой недопустим».
— Цены знаете?
— К-конечно.
— Проходите, разувайтесь только. Я позову, когда Матушка будет готова вас принять.
Он уселся на единственный в коридоре стул и осмотрелся. Богато… Светильники из серебра, натуральный ковер (и не жалко красоту такую топтать?), на стенах не обои — расписанный шелк. Да и не стул — резное произведение искусства, розовое дерево. Почему в такой глуши живут непонятно. Из комнаты, вход в которую был прикрыт тяжелыми шторами, донесся разговор на повышенных тонах:
— Люблю я его, поймите же, люблю. Жить без него не хочу. Помогите мне.
— Я сказала тебе, какова плата за обряды по возвращению вашего мужа.
— Но я не могу заплатить СТОЛЬКО!
— Счастье дорогого стоит, милая. Обряды сложные, а для них чего только не надо. А ты что думала — я плюну-дуну, и он к ногам твоим свалиться? Так не бывает, милая. Ты думай, думай. Надумаешь — придешь. И захвати с собой рубашку мужнину. До свидания.
В коридор вылетела заплаканная женщина, ничего не видя начала обуваться и не могла нашарить застежку сапожка. Артем смотрел и ему казалось, что не любит она мужа. Сапожки модные, пальто тоже, а в глазах сквозь слезы проступают раздражение и злость.
Страница 1 из 2
