На картонной стенке сидела улитка без панциря, скользкая и бесформенная, словно комочек теста. Если ее потрогать, она станет тестом, а где тесто, там дом, подумал Зай. Набрался смелости и потрогал ее кончиком пальца. Та развернула стебельки-глаза и посмотрела очень внимательно.
Добавить в моё избранное
7 мин, 30 сек 11150
Наверное, этот кто-то не сумел спрятаться три раза. Теперь его игрушка смотрит нарисованными глазами и не хочет, чтобы у меня получилось.
Что-то еще было в углу, жесткое и плоское. Не птичка, уже понял Зай, но сунул руку под доску, вытащил картонный квадратик. Это была фотография. С нее смотрела женщина с прической как у мамы, только черно-белая. Зай подумал и спрятал фотографию под майку, картон быстро согрелся и, кажется, становился еще теплее.
А потом Бубус нашел его во второй раз.
Каши вечером не было.
— А чего тебя кормить, один раз остался, — сказал Бубус. Значит, он запретил дому. От этого было особенно грустно, только Зай больше не плакал. Дом все равно друг, он не виноват. А где-то в темноте под лестницей сидит птичка. И есть фотография.
Пока Бубус не видел, Зай достал карточку. В темноте почти ничего не мог различить, но поводил по фотографии пальцем и ощутил тепло. На снимке была не его мама, и все-таки немного его. Как бабушка прислала ему птичку, так дом дал ему маму, особенную, здешнюю. Она не сомневалась в том, что Зай говорит, и даже без слов знала все.
Утром Зай проснулся, проверил — банка на пороге осталась пустой. Около нее отпечатался влажный след грязного ботинка. Бубус выходил из дома, подумал Зай. Зачем-то. Может, искать нового, кого можно украсть.
Но он вернулся один.
— Пошли играть, — сказал Бубус, вытаскивая Зая из коробки.
Тень Бубуса бродила по дому, вырастая, уменьшаясь и сталкиваясь. Когда Бубус отыщет тебя в третий раз, он совсем тебя заберет, говорил дом. Так уже было с другими, от них остались только игрушки или кусочки одежды. Ты не умеешь считать до стольки, сколько тут их пропало.
В этот раз Зай пролез в щель меж досками и спрятался в каморке на втором этаже, в чемодане; сидел, прижимал к себе фотографию, долго-долго, слыша, как Бубус ходит внизу, ходит мимо, поднимается на чердак. Никак не мог заметить закрытую дверь в темном конце коридора, и все больше злился, это было слышно по шагам, тяжелым, размашистым.
А потом он нашел кладовку.
Мамочка, подумал Зай, и вспомнил лицо с фотографии.
Дверная доска трещала и скрипела, не хотела отрываться от стены, но Бубус тянул и дергал, дергал и тянул, иногда с размаху бил по ней ногой. Если доску оторвать, она же умрет, думал Зай. Он съежился в чемодане и уже не понимал, чего больше хочет: чтобы Бубус оставил доску в покое или не добрался до него самого.
Он добрался. Доска отлетела с грохотом. Поднялась крышка чемодана.
Зай, как мог, спрятался за фотографией здешней мамы, и Бубус промахнулся — хотел схватить за рукав, но уцепился за картонный квадратик. Зай успел юркнуть под его рукой. Бубус зарычал, бросился следом, и поскользнулся. Зай видел — на выпавшей фотографии, на лице; здешняя мама схватила его зубами за ногу, и Бубус поскользнулся!
Зай выскочил за дверь, кинулся вниз по лестнице.
Три раза, слышался голос дома. Он и в третий раз тебя нашел, и все-таки не схватил, помогла мама. Теперь надо успеть спрятаться в четвертый раз, и больше никогда-никогда… Столбик перил отлетел, стоило опереться, и Зай полетел с лестницы вниз головой.
Здесь были голубые чистые стены, на одной из них к острову приближался пеликан. Зай его узнал: это выросла птичка. И хорошо, ей будет лучше на острове с пальмами, чем в щели под лестницей. Еще он помнил про пупса, но такого тут не нашлось, игрушка принадлежала другому, с другими прятками.
Еще Зай помнил про фотографию.
Он мог говорить — и спрашивал, раз за разом, пока ему не рассказали, что сам он в больнице, что Бубуса больше не существует, что хорошие дяди успели вовремя и они же нашли Зая под лестницей. А голова у Зая до сих пор была перевязана, и уже почти не болела.
И еще доктора ошибались — сам он был не в больнице, и особенно понял это, заметив, что перестал расти.
Красивые дядя и тетя пришли и плакали, и разговаривали с ним, и что-то хотели.
Он понимал, что это его мама и папа, но они были из снаружи, а Зай знал, что так и остался в доме. А значит, они не смогут его защитить. Ведь в Бубуса они тогда не поверили.
Потом пришел врач и попросил их уйти, и они все оглядывались.
Сидящая на стуле возле кровати черно-белая женщина с маминой прической грустно улыбнулась, покачала головой и приложила палец к губам.
Я могу спать, подумал Зай, тоже улыбаясь и вытягиваясь поудобней в кровати. Мы с домом друзья, и неважно, есть ли там Бубус или кто-то еще. И она, здешняя мама, меня не оставит.
Что-то еще было в углу, жесткое и плоское. Не птичка, уже понял Зай, но сунул руку под доску, вытащил картонный квадратик. Это была фотография. С нее смотрела женщина с прической как у мамы, только черно-белая. Зай подумал и спрятал фотографию под майку, картон быстро согрелся и, кажется, становился еще теплее.
А потом Бубус нашел его во второй раз.
Каши вечером не было.
— А чего тебя кормить, один раз остался, — сказал Бубус. Значит, он запретил дому. От этого было особенно грустно, только Зай больше не плакал. Дом все равно друг, он не виноват. А где-то в темноте под лестницей сидит птичка. И есть фотография.
Пока Бубус не видел, Зай достал карточку. В темноте почти ничего не мог различить, но поводил по фотографии пальцем и ощутил тепло. На снимке была не его мама, и все-таки немного его. Как бабушка прислала ему птичку, так дом дал ему маму, особенную, здешнюю. Она не сомневалась в том, что Зай говорит, и даже без слов знала все.
Утром Зай проснулся, проверил — банка на пороге осталась пустой. Около нее отпечатался влажный след грязного ботинка. Бубус выходил из дома, подумал Зай. Зачем-то. Может, искать нового, кого можно украсть.
Но он вернулся один.
— Пошли играть, — сказал Бубус, вытаскивая Зая из коробки.
Тень Бубуса бродила по дому, вырастая, уменьшаясь и сталкиваясь. Когда Бубус отыщет тебя в третий раз, он совсем тебя заберет, говорил дом. Так уже было с другими, от них остались только игрушки или кусочки одежды. Ты не умеешь считать до стольки, сколько тут их пропало.
В этот раз Зай пролез в щель меж досками и спрятался в каморке на втором этаже, в чемодане; сидел, прижимал к себе фотографию, долго-долго, слыша, как Бубус ходит внизу, ходит мимо, поднимается на чердак. Никак не мог заметить закрытую дверь в темном конце коридора, и все больше злился, это было слышно по шагам, тяжелым, размашистым.
А потом он нашел кладовку.
Мамочка, подумал Зай, и вспомнил лицо с фотографии.
Дверная доска трещала и скрипела, не хотела отрываться от стены, но Бубус тянул и дергал, дергал и тянул, иногда с размаху бил по ней ногой. Если доску оторвать, она же умрет, думал Зай. Он съежился в чемодане и уже не понимал, чего больше хочет: чтобы Бубус оставил доску в покое или не добрался до него самого.
Он добрался. Доска отлетела с грохотом. Поднялась крышка чемодана.
Зай, как мог, спрятался за фотографией здешней мамы, и Бубус промахнулся — хотел схватить за рукав, но уцепился за картонный квадратик. Зай успел юркнуть под его рукой. Бубус зарычал, бросился следом, и поскользнулся. Зай видел — на выпавшей фотографии, на лице; здешняя мама схватила его зубами за ногу, и Бубус поскользнулся!
Зай выскочил за дверь, кинулся вниз по лестнице.
Три раза, слышался голос дома. Он и в третий раз тебя нашел, и все-таки не схватил, помогла мама. Теперь надо успеть спрятаться в четвертый раз, и больше никогда-никогда… Столбик перил отлетел, стоило опереться, и Зай полетел с лестницы вниз головой.
Здесь были голубые чистые стены, на одной из них к острову приближался пеликан. Зай его узнал: это выросла птичка. И хорошо, ей будет лучше на острове с пальмами, чем в щели под лестницей. Еще он помнил про пупса, но такого тут не нашлось, игрушка принадлежала другому, с другими прятками.
Еще Зай помнил про фотографию.
Он мог говорить — и спрашивал, раз за разом, пока ему не рассказали, что сам он в больнице, что Бубуса больше не существует, что хорошие дяди успели вовремя и они же нашли Зая под лестницей. А голова у Зая до сих пор была перевязана, и уже почти не болела.
И еще доктора ошибались — сам он был не в больнице, и особенно понял это, заметив, что перестал расти.
Красивые дядя и тетя пришли и плакали, и разговаривали с ним, и что-то хотели.
Он понимал, что это его мама и папа, но они были из снаружи, а Зай знал, что так и остался в доме. А значит, они не смогут его защитить. Ведь в Бубуса они тогда не поверили.
Потом пришел врач и попросил их уйти, и они все оглядывались.
Сидящая на стуле возле кровати черно-белая женщина с маминой прической грустно улыбнулась, покачала головой и приложила палец к губам.
Я могу спать, подумал Зай, тоже улыбаясь и вытягиваясь поудобней в кровати. Мы с домом друзья, и неважно, есть ли там Бубус или кто-то еще. И она, здешняя мама, меня не оставит.
Страница 2 из 2
