Лёгкий приятный ветерок колышет травы, томное солнце лениво освещает берёзы с желтоватыми листьями, кажется, что всё в природе нежится и дремлет тёплым деньком: маленький островок бабьего лета перед переправой через осень, зиму, весну… Раньше так ждал весны, чтобы поскорее лето пришло, а сейчас — всё в каком-то забытье, будто дремлешь, то глубже засыпаешь, то вроде бы не так глубоко, но словно в полусне постоянно.
Добавить в моё избранное
7 мин, 18 сек 9488
Помнишь, я всегда мечтал летом уехать из города? Я любил город, но с каждым годом всё больше и больше от него уставал — хотелось тишины, чтобы вот так же травинки колыхались от ветерка, чтобы солнышко припекало, чтобы слегка шумели листья берёз, чтобы не делать НИЧЕГО: раствориться в природе, плыть по течению Божиему, ощущать себя частью подлунного мира — но всегда что-то мешало; всё дела, необходимость зарабатывать деньги, обязанности, обещания. Всегда чувствовал себя несвободным, и с каждым годом эта несвобода нарастала; может, ещё и наши с тобой трения своё дело делали, всё-таки дочку растить надо было, и денег вечно не хватало, а вначале и вовсе с дефицитом боролись: это надо достать, то, потом и карточки ввели. Это сейчас всюду всё есть: правда, качество порой паршивое, и опять-таки деньги нужны, но купить можно что угодно. А тогда? Хорошо, квартира досталась от твоих бабушки с дедушкой, да шесть соток со старым одноэтажным домишкой от них же, а иначе бы как?
Раствориться в природе… Всегда этого хотел, но никогда полностью не получалось.
Слушай, ну почему мы с тобой всегда не совпадали? Ты так густо душилась нелюбимыми мною духами, я задыхался — но тебе ведь было хорошо. Ты слегка недосаливала суп, и мне приходилось досаливать из солонки, это мелочи, но как они отравляли жизнь! И подаренный тобой шарф — он раздражал мне шею, хотелось сорвать его, но ты находила его стильным, и приходилось носить, и терпеть.
Терпеть… Всегда терпеть.
А эти изматывающие, бесконечные разговоры… И почему ты всегда любила дёргать меня, когда мне хотелось просто побыть на даче, на природе? И почему ты всегда была усталой, когда я предлагал тебе куда-то пойти, поехать? Ай, опять завожусь, зачем? Ведь сотни раз давал себе слово: не спорить, не заводиться, мы разные люди: к чему всё это? Ну, хочешь — поезжай на все четыре стороны, только оставь меня в покое! Надя выросла, у неё своя жизнь, кстати, мне многое не нравится, но что делать? Ты ведь тоже руку приложила, твоё воспитание!
В какой-то момент я перестал бороться. К чему борьба? Ведь если двое родителей тянут в разные стороны своего ребёнка, то ребёнку больно. И я решил — пусть будет по-твоему, хоть я и далеко не со всем был согласен в твоём видении жизни и с твоим воспитанием. Но почему, почему женщины всегда идентифицируют себя и своих детей? Почему, если я против каких-то твоих идей, — то я против ребёнка? Почему нельзя разделять? А, пустое — всё прошло, и назад не воротишь, но только мы с какого-то времени стали отдаляться. Ты — сама по себе, я — сам по себе, а Надя — слава Богу, что выросла, и дай Бог ей жить без тех заморочек, с которыми прожили с тобой мы. Хотя… А разве бывает жизнь без заморочек?
Не знаю, как у других, но у нас противоречия были всегда.
Приезд родителей… Помнишь, как меня раздражали их ранние появления? Нужно было продирать ни свет ни заря глаза, ехать на вокзал сизым утром… Таким одиноким себя этими ранними утрами чувствовал… Тащишься на первой электричке метро, потом стоишь на продуваемом всеми ветрами перроне, потом волочёшь перегруженные сумки с вареньями-соленьями, и думаешь: ну на хрена? Ведь уже голодные годы прошли, и всё можно купить, и можно взять билет на более удобный поезд. Но нет, сгибаешься под тяжестью сумок и мысленно материшься. А потом… один из таких приездов стал последним. Сначала мать слегла, отец был при ней, а потом он ушёл, вдруг. Вскоре и матери не стало. Где-то они сейчас? Встретимся ли? Должно быть, да, ведь впереди — Вечность.
Последние слова отца я помню — он попал в больницу, я успел приехать к нему за час до его смерти. Он тогда попытался улыбнуться мне, попросил попить воды, а потом долго собирался с силами, и прошептал:
— Передай всем, я желаю, чтобы у всех всё было хорошо… Такое вот пожелание… А потом махнул рукой — отпустил меня. Я ушёл, и через час отца не стало.
А мама — она умерла тихо, в последние дни как-будто распрощавшись с сознанием. Была устала, задумчива, но расслаблена; будто Кто-то звал её, и она это чувствовала.
Но не стало ни ранних приездов родителей, ни таких вкусных домашних огурчиков, да и такого с любовью сваренного варенья больше я не ел никогда… Знаешь, я чем дольше жил, тем всё больше проникался одной мыслью: жизнь не получилась. С каждым годом — всё горше, с каждой весной — всё меньше надежд, всё больше усталости. И если в молодости в минуты отчаяния я вопрошал: «Господи, за что?», то с годами у Неба уже ничего не спрашивал, а просто терпел. Правда, на тебя срывался, но я ли один виноват? Ведь всё накапливалось, постепенно, но верно: усталость, злость, раздражение… Помнишь, как я боялся смерти? Тогда, в нашу единственную поездку на юг, когда я заболел, и дом был далеко, и ты была такой молодой и неопытной, и мамы не было рядом. Было так страшно, казалось, что стою на краю пропасти и вот-вот сорвусь в бездну.
Раствориться в природе… Всегда этого хотел, но никогда полностью не получалось.
Слушай, ну почему мы с тобой всегда не совпадали? Ты так густо душилась нелюбимыми мною духами, я задыхался — но тебе ведь было хорошо. Ты слегка недосаливала суп, и мне приходилось досаливать из солонки, это мелочи, но как они отравляли жизнь! И подаренный тобой шарф — он раздражал мне шею, хотелось сорвать его, но ты находила его стильным, и приходилось носить, и терпеть.
Терпеть… Всегда терпеть.
А эти изматывающие, бесконечные разговоры… И почему ты всегда любила дёргать меня, когда мне хотелось просто побыть на даче, на природе? И почему ты всегда была усталой, когда я предлагал тебе куда-то пойти, поехать? Ай, опять завожусь, зачем? Ведь сотни раз давал себе слово: не спорить, не заводиться, мы разные люди: к чему всё это? Ну, хочешь — поезжай на все четыре стороны, только оставь меня в покое! Надя выросла, у неё своя жизнь, кстати, мне многое не нравится, но что делать? Ты ведь тоже руку приложила, твоё воспитание!
В какой-то момент я перестал бороться. К чему борьба? Ведь если двое родителей тянут в разные стороны своего ребёнка, то ребёнку больно. И я решил — пусть будет по-твоему, хоть я и далеко не со всем был согласен в твоём видении жизни и с твоим воспитанием. Но почему, почему женщины всегда идентифицируют себя и своих детей? Почему, если я против каких-то твоих идей, — то я против ребёнка? Почему нельзя разделять? А, пустое — всё прошло, и назад не воротишь, но только мы с какого-то времени стали отдаляться. Ты — сама по себе, я — сам по себе, а Надя — слава Богу, что выросла, и дай Бог ей жить без тех заморочек, с которыми прожили с тобой мы. Хотя… А разве бывает жизнь без заморочек?
Не знаю, как у других, но у нас противоречия были всегда.
Приезд родителей… Помнишь, как меня раздражали их ранние появления? Нужно было продирать ни свет ни заря глаза, ехать на вокзал сизым утром… Таким одиноким себя этими ранними утрами чувствовал… Тащишься на первой электричке метро, потом стоишь на продуваемом всеми ветрами перроне, потом волочёшь перегруженные сумки с вареньями-соленьями, и думаешь: ну на хрена? Ведь уже голодные годы прошли, и всё можно купить, и можно взять билет на более удобный поезд. Но нет, сгибаешься под тяжестью сумок и мысленно материшься. А потом… один из таких приездов стал последним. Сначала мать слегла, отец был при ней, а потом он ушёл, вдруг. Вскоре и матери не стало. Где-то они сейчас? Встретимся ли? Должно быть, да, ведь впереди — Вечность.
Последние слова отца я помню — он попал в больницу, я успел приехать к нему за час до его смерти. Он тогда попытался улыбнуться мне, попросил попить воды, а потом долго собирался с силами, и прошептал:
— Передай всем, я желаю, чтобы у всех всё было хорошо… Такое вот пожелание… А потом махнул рукой — отпустил меня. Я ушёл, и через час отца не стало.
А мама — она умерла тихо, в последние дни как-будто распрощавшись с сознанием. Была устала, задумчива, но расслаблена; будто Кто-то звал её, и она это чувствовала.
Но не стало ни ранних приездов родителей, ни таких вкусных домашних огурчиков, да и такого с любовью сваренного варенья больше я не ел никогда… Знаешь, я чем дольше жил, тем всё больше проникался одной мыслью: жизнь не получилась. С каждым годом — всё горше, с каждой весной — всё меньше надежд, всё больше усталости. И если в молодости в минуты отчаяния я вопрошал: «Господи, за что?», то с годами у Неба уже ничего не спрашивал, а просто терпел. Правда, на тебя срывался, но я ли один виноват? Ведь всё накапливалось, постепенно, но верно: усталость, злость, раздражение… Помнишь, как я боялся смерти? Тогда, в нашу единственную поездку на юг, когда я заболел, и дом был далеко, и ты была такой молодой и неопытной, и мамы не было рядом. Было так страшно, казалось, что стою на краю пропасти и вот-вот сорвусь в бездну.
Страница 1 из 2
