Застывшие Чувства

Воздух вдруг стал мутнеть так сильно, что пропали из виду и противоположный берег, и близлежащие дома, и проезжая часть с нескончаемым потоком автомобилей. Мария не на шутку перепугалась, нащупала в кармане пальто телефон. «Но разве успею я позвонить? Разве дадут? Но что они сделают? Неужели посмеют устроить расправу среди бела дня, в центре города? А кто им помешает?» — Мария вдруг несказанно обрадовалась, узнав в одном из приближавшихся людей Георгия. Он двигался медленно, словно нехотя.

— Гоша! — Мария качнулась ему навстречу насколько позволила цепкая хватка историка.

— Здравствуй, Мария.

— Георгий поднял на нее печальный взор.

— Не надо было сюда приходить.

— Сейчас она только поняла, что Георгия, как и её саму, держит за локоть тот второй, внешне знакомый, но… да, точно. Это его Мария видела на рисунке. Человек с бородой, «Распутин».

— Вот теперь все в сборе.

— Усмехнулся Галиньш.

— И не надо было никого силом тащить, сами пришли.

— Он кивнул Распутину, и тот повел Гошу к монументу.

— Присмотри за ней.

— Эрнест Иннокентьевич отпустил локоть Марии и покатился к группе чиновников, собравшихся у одного из входов в сквер. Мария перевела взгляд на своего соглядатая. Тот не выглядел сейчас слегка поддатым глуповатым «асоциальным элементом маргинального слоя общества», как охарактеризовала она его после первой встречи. Взгляд его был серьезен и сосредоточен, сейчас его разговорить будет трудно, но Мария решила попробовать.

— Как все сложно-то. Вот значит, на каком уровне тут все закручено? Стало быть, Гоша оказался прав.

— Это вы на счет чего? — Перевел на нее взор Павел Андреевич.

— На счет всеобщего заговора.

— Ну, это вы перегнули.

— Бомж усмехнулся уголком рта.

— А вы? Какое вы имеете отношение ко всему этому?

— Я же вам уже говорил, я один из тех, кто погубил мастера. Нам даровали бессмертие, а за это мы должны стеречь памятник.

— Стеречь? Звучит так, словно вы сторожевые собаки, а не люди.

— Мария попыталась сыграть на гордости.

— О, гораздо хуже, гораздо! — Павел Андреевич не повелся на уловку.

— Нас было пятеро, но трое не смогли этого пережить. Они сошли с ума и Хозяин забрал их.

— Совесть замучила?

— Совесть? Причем тут совесть? Каждый раз как стоит уснуть, мы переживаем все, что произошло той ночью. Вот уже почти сто лет. Мало кто выдержит подобную пытку.

Мария усмехнулась чему-то своему, Павел Андреевич перехватил усмешку.

— Смешно вам? Хотите почувствовать на себе, как это было? — Не дожидаясь ответа, он ледяными пальцами сжал её запястье. Мария дернулась, но в один миг оказалась во тьме и духоте.

Едва свыкшись с этим, она сумела рассмотреть окружающую её обстановку. Кажется, это было заводское помещение, литейный цех. Была ли на улице ночь или в цехе темень, не понять. Она стояла на земляном полу, в окружении нескольких человек. Впереди в полумраке высилась какая-то глыба. Мария ничего толком не успела ни рассмотреть, ни понять, — через мгновение прокатилась волна, и она видимо оказалась в чьем-то сознании, потому что теперь моментально поняла, что к чему. Да, она действительно в литейном цехе. Там, справа от нее, в тигельной печи плавится металл. Он греется уже давно и вот-вот будет готов для заливки. Впереди высится форма для новой скульптуры — заказ самого мэра города. Рядом с формой владелец завода — поляк Доброслав Стелинский ругается с мастеровым Зотовым. Но ругается он с ним совсем не по работе, она-то как раз выполнена безупречно. Заводовладелец зол на мастера не по этой причине. Причина его собственная дочь. Он готовит её для именитого столичного богатея и не ему безродному нищему мастеру заигрываться с будущей графиней. Все это скучно и не интересно для нее… нет, для него. Да, она же теперь Павел Андреевич! Мария видит его глазами, слышит его ушами, чувствует все, что чувствует… чувствовал когда-то он. Или это происходит сейчас? Ей… ему скучно. Ему нет дела до господской свары. Он, позевывая, осматривает темные закопченные стены цеха. Уже поздно, спать охота, но Стелинский позвал его и ещё четверых своих подручных. Они нужны ему для острастки. Дело нехитрое. Не впервой им чинить самосуд над рабочими. Павел Андреевич засмотрелся по сторонам, зазевался, упустил нить разговора, а товарищи его меж тем зашевелились. Он присоединился к ним, — как оказалось, заводчик приказал вязать строптивца. Они сделали это быстро и умело. Потом Павел Андреевич решил, что Стелинский заставил высечь того, как обычно бывало в подобных случаях. Так и случилось. Подручные трудились усердно, пороли Зотова узловатыми веревками от души и с каким-то остервенением. То ли по домам всем давно хотелось, то ли ещё была причина. Черт его разберет, что на человека накатит посреди ночи. Павел Андреевич не отставал от сотоварищей.