Новое время

— шире улыбку, открытей взгляд — ты знаешь, что такое вежливость?

— Че?

— Вежливость, Коленька, — полшага до придурка, — это умение разговаривать, — захват левой рукой кисти с ножом, тычок собранными пальцами правой в горло, большим пальцем защемить нерв на его правой ключице, — с человеком так, — костью предплечья по горлу, затылком о мусоропровод, — чтобы у него, — залом руки за палец, ставим на колени между собой и остальными, — не возникло желания тебя убить.

Аккуратно забираю нож. А теперь поговорим.

— Уважаемый, ко мне претензии есть?

— У меня нет!

— За остальных кто отвечает? — черт, не знаю я «понятий», противоречащих друг другу, вдобавок, но кренделю тоже проблемы не нужны.

— Он сам по себе.

— Ты сказал, все услышали. У тебя и брата претензий ко мне — нет. У меня претензии только к Николаю и он сам за них ответит. Так? — одобрительное бормотание.

— Пусти, с… — голос прорезался у Коленьки. Заломим руку повыше.

— Да, он сам ответит за свое.

— два брата-акробата идут вниз по лестнице.

— Теперь ты, клоун. Еще раз попадешься мне на глаза, — быстро рассказываю основные позиции Кама-Сутры и повреждения, которые получит молодой организм Николая.

Пинок под зад. С хрустом ломается зажатое в щели мусоропровода лезвие ножа.

Сталь — дерьмо. Ни зарезать, ни самому зарезаться.

В офисе — неприятный сюрприз. Дорогие клиенты желают видеть меня, любимого, причем немедленно. Что именно меня — коллеги нагло врут. Просто именно эту контору отличает умение в течении недели привести установленные программы в неработоспособное состояние. Всех дел — приехать и восстановить базу из бэк-апа.

Дальше они сами справятся. И так — до следующего раза. Дорога занимает вдвое больше времени, чем работа.

На обратном пути на остановке автобуса что-то режет глаз. Осматриваюсь.

Остановка, мусор вокруг урны, пассажиры, собака, выпрашивающая кусок сосиски у сердобольной бабули, закрытый киоск, дома частного сектора, спортплощадка через дорогу, бомж на спорт… Бомж! грязный оборванец с седыми волосами — он стоит, упершись телом в прутья ограды. Вот только зачем ему там стоять? Даже выпрашивая милостыню, они предпочитают сидеть или лежать. Бродяги экономят силы. Что-то еще режет глаз. Подъезжает автобус. Народ шустро втягивается внутрь. Трогаемся, кондуктор требует оплатить проезд или предъявить проездной. Бросаю последний взгляд на старика, которого освещают солнечные лучи. Только через несколько минут, мозг осознает то, что увидели глаза. Борода бродяги залита запекшейся кровью, пальто тоже окровавлено.

Весь путь до офиса, пытаюсь понять, что, собственно говоря, я увидел?

Начнем с самого начала. Бомж этот, какого … он начал работать столбом.

Милостыню ему там никто не подаст, люди там просто не ходят. Да и теплотрассы для ночевки там нет, как и дач заброшенных уже не осталось. На дачах все больше переселенцы живут, которые больше ничего найти по деньгам не могут. Круглый год живут. И бомжей, огороды их обирающих, гоняют люто, сами с тех огородов живут. А под местным небом долго не проживешь, помрешь от воспаления легких. Странно и нелогично поведение бродяги. Что дальше? А дальше мы имеем самое интересное.

Кровь на морде и на одежде. При любом раскладе, такую загаженную и дырявую одежду последний нищий не оденет. Одежда, она согревать должна, а не морозить. А вот не снимает. Что еще забыл? Неподвижность его. Минут пять я смотрел в ту сторону, не шевелился старик. Как памятник, себе любимому. Розыгрыш кто устроил?

Может быть. Вот только разгорающуюся стрельбу в спальном районе города никаким розыгрышем не объяснишь. За такое погоны рвут вместе с головами. Ибо означает это — «массовые беспорядки». С последующей комиссией из столицы нашей Родины, города-героя Москвы. А оно местной власти надо? Мы же анклав. О нас и вспомнили только потому, что горячие головы заорали — «вернем область Германии, они нам дадут немецкое гражданство, высокооплачиваемую работу и будут задарма кормить».

Ага, в Дахау будем работать и пайку получать. И благодарить, за то, что сразу не расстреляли. Германцам своих халявщиков девать некуда. Так, не о том думаю.

Стрельба усиливается. «Пятьсот двадцать один, пятьсот двадцать два, пятьсот двадцать три, пятьсот двад»…, — однако. Весь рожок выпущен за раз. Так стреляет новобранец в первом бою. Либо тот, кому уже нет смысла беречь патроны.

Набираю номер сестры.

— Привет, солнышко, извини, но тут стреляют.

— Кто, в кого и где? — она тоже помнит ТУ ночь.

— Не знаю. Ничего не видно. Где-то рядом, все, что могу сказать.

В ответ она говорит о срочной работе. Была Леночка дурой, и осталась ей. Звоню ее мужу. Николай случает, потом подносит трубку к окну. Слышу отдаленные выстрелы.