Не убоишься ужасов в ночи; стрелы, летящей днем; язвы, ходящей во мраке; заразы, опустошающей в полдень. Псалом 90:6…
Добавить в моё избранное
26 мин, 12 сек 14707
Я проводил своё время с рыбаками или блуждал по заросшим кустарниками утесам, которые круто вздымались по правую и левую сторону от глубокой ложбины, в которой лежала деревня. Иногда я торчал на причале или охотился за птичьими гнездами в зарослях вместе с местными мальчишками.
За исключением воскресного дня и нескольких часов учебных занятий, я мог делать всё, что хотел при условии, что я буду находиться на свежем воздухе. В учёбе не было ничего пугающего. Мой дядя провёл меня легкими тропами через чащобы арифметики, а уроки латинской грамматики он превратил в приятные экскурсии. Но прежде всего он научил меня давать ему ежедневный отчёт о том, чем я занимался и о чём думал, сформулированный в ясном стиле и в грамматически правильных выражениях. Если я выбирал, что расскажу дяде о своей прогулке по утёсам, моя речь должна была быть последовательной, а не смутными, небрежными заметками о том, что я видел. Таким образом, он научил меня быть наблюдательным, предлагая мне рассказывать, какие цветы распустились, какие птицы летали над морем, а какие строили гнёзда в кустарниках. И за это я ему весьма благодарен, так как быть наблюдательным, ясно выражать свои мысли в словах стало профессией всей моей жизни.
Но более важным, нежели в будние дни, был для меня распорядок в воскресенье.
В душе дяди тлели угольки какой-то темной веры, составленной из кальвинизма и мистицизма. Из-за этого воскресенье было для нас всех днем страха. Его утренняя проповедь обжигала нас предвкушением вечного пламени, приготовленного для нераскаявшихся грешников, и даже присутствие детей на его послеобеденной проповеди не мешало ему запугивать паству. Я хорошо помню как он излагал доктрину об ангелах-хранителях. Ребенок, говорил Болито, может считать, что он в безопасности, раз у него есть ангел-хранитель, но не позволяйте ему совершать те многочисленные проступки, которые могут вынудить ангела отвернуться от ребёнка; ведь помимо ангелов-хранителей есть и бесы-искусители, которые всегда готовы напасть на невинную душу. О бесах священник говорил с особым удовольствием. Также я хорошо помню как во время утренней проповеди он прокомментировал сюжет картин на резных панелях вокруг алтаря, о которых я упоминал в начале своего рассказа.
Были там изображены ангел Благовещения и ангел Воскрешения, но не меньше места было уделено Аэндорской волшебнице. А на четвертой панели была картина, заинтересовавшая меня более всего.
Эта четвёртая панель (Болито спустился с кафедры, чтобы очертить рукой контуры изъеденной временем картины) изображала покойницкую на кладбище самого Полерна. И действительно сходство было поразительным, когда на него указал священник. У входа в покойницкую стояла фигура в одеянии священника. В руках у него был крест, которым он пытался преградить путь ужасному существу, похожему на гигантского слизня, который встал на задние конечности перед священником. В толковании моего дяди этот слизень был неким обобщенным образом зла, о котором он постоянно рассказывал нам, детям. Зло это обладало могуществом и властью, но с ним в одиночку могли сражаться твёрдая вера и чистое сердце. Под картиной была написана цитата из 90-го псалма: «Negotium perambulans in tenebris». Мы можем найти перевод этой фразы — «… язвы, ходящей во мраке», но он слабо передаёт смысл, выраженный на латинском языке. Это более пагубно для души, чем любой мор, губящий лишь тело. Это Сущность, Создание, нечто, пришедшее из внешней Тьмы, посланник божьего гнева нечестивым… Когда мой дядя говорил, я видел взгляды, которыми обменивались между собой прихожане церкви, и знал, что его слова вызывали догадки и воспоминания. Люди кивали и шептались друг с другом; они понимали, на что намекает священник. И поскольку в детстве я был любознателен, то не мог успокоиться, пока не выведал всё, что можно у рыбацких детей, с которыми дружил. На следующий день мы как раз купались и грелись на солнце. Кто-то из детей слышал начало легенды, кто-то — середину или концовку. Части, собранные вместе, складывались в подлинно тревожную историю. В общих чертах она гласила следующее:
Церковь, намного более древняя, чем та, в которой мой дядя пугал нас каждое воскресенье, некогда стояла на расстоянии в триста ярдов от нас на ровном участке ниже карьера, из которого были добыты камни для её постройки. Владелец земли снёс церковь и построил себе дом на том же участке и из тех же камней. Наслаждаясь своей порочностью, он сохранил алтарь, за которым в дальнейшем трапезничал и играл в кости. Но когда владелец постарел, какая-то черная меланхолия овладела им, и огни в его доме горели всю ночь, поскольку старик стал смертельно бояться темноты. Как-то в один зимний вечер разбушевалась буря такой силы, какой раньше не бывало в этих местах. Ветер разбил окна комнаты, где ужинал хозяин, и потушил все лампы. Его слуги услышали вопли ужаса и нашли старика лежащим на полу. Из его горла текла кровь.
За исключением воскресного дня и нескольких часов учебных занятий, я мог делать всё, что хотел при условии, что я буду находиться на свежем воздухе. В учёбе не было ничего пугающего. Мой дядя провёл меня легкими тропами через чащобы арифметики, а уроки латинской грамматики он превратил в приятные экскурсии. Но прежде всего он научил меня давать ему ежедневный отчёт о том, чем я занимался и о чём думал, сформулированный в ясном стиле и в грамматически правильных выражениях. Если я выбирал, что расскажу дяде о своей прогулке по утёсам, моя речь должна была быть последовательной, а не смутными, небрежными заметками о том, что я видел. Таким образом, он научил меня быть наблюдательным, предлагая мне рассказывать, какие цветы распустились, какие птицы летали над морем, а какие строили гнёзда в кустарниках. И за это я ему весьма благодарен, так как быть наблюдательным, ясно выражать свои мысли в словах стало профессией всей моей жизни.
Но более важным, нежели в будние дни, был для меня распорядок в воскресенье.
В душе дяди тлели угольки какой-то темной веры, составленной из кальвинизма и мистицизма. Из-за этого воскресенье было для нас всех днем страха. Его утренняя проповедь обжигала нас предвкушением вечного пламени, приготовленного для нераскаявшихся грешников, и даже присутствие детей на его послеобеденной проповеди не мешало ему запугивать паству. Я хорошо помню как он излагал доктрину об ангелах-хранителях. Ребенок, говорил Болито, может считать, что он в безопасности, раз у него есть ангел-хранитель, но не позволяйте ему совершать те многочисленные проступки, которые могут вынудить ангела отвернуться от ребёнка; ведь помимо ангелов-хранителей есть и бесы-искусители, которые всегда готовы напасть на невинную душу. О бесах священник говорил с особым удовольствием. Также я хорошо помню как во время утренней проповеди он прокомментировал сюжет картин на резных панелях вокруг алтаря, о которых я упоминал в начале своего рассказа.
Были там изображены ангел Благовещения и ангел Воскрешения, но не меньше места было уделено Аэндорской волшебнице. А на четвертой панели была картина, заинтересовавшая меня более всего.
Эта четвёртая панель (Болито спустился с кафедры, чтобы очертить рукой контуры изъеденной временем картины) изображала покойницкую на кладбище самого Полерна. И действительно сходство было поразительным, когда на него указал священник. У входа в покойницкую стояла фигура в одеянии священника. В руках у него был крест, которым он пытался преградить путь ужасному существу, похожему на гигантского слизня, который встал на задние конечности перед священником. В толковании моего дяди этот слизень был неким обобщенным образом зла, о котором он постоянно рассказывал нам, детям. Зло это обладало могуществом и властью, но с ним в одиночку могли сражаться твёрдая вера и чистое сердце. Под картиной была написана цитата из 90-го псалма: «Negotium perambulans in tenebris». Мы можем найти перевод этой фразы — «… язвы, ходящей во мраке», но он слабо передаёт смысл, выраженный на латинском языке. Это более пагубно для души, чем любой мор, губящий лишь тело. Это Сущность, Создание, нечто, пришедшее из внешней Тьмы, посланник божьего гнева нечестивым… Когда мой дядя говорил, я видел взгляды, которыми обменивались между собой прихожане церкви, и знал, что его слова вызывали догадки и воспоминания. Люди кивали и шептались друг с другом; они понимали, на что намекает священник. И поскольку в детстве я был любознателен, то не мог успокоиться, пока не выведал всё, что можно у рыбацких детей, с которыми дружил. На следующий день мы как раз купались и грелись на солнце. Кто-то из детей слышал начало легенды, кто-то — середину или концовку. Части, собранные вместе, складывались в подлинно тревожную историю. В общих чертах она гласила следующее:
Церковь, намного более древняя, чем та, в которой мой дядя пугал нас каждое воскресенье, некогда стояла на расстоянии в триста ярдов от нас на ровном участке ниже карьера, из которого были добыты камни для её постройки. Владелец земли снёс церковь и построил себе дом на том же участке и из тех же камней. Наслаждаясь своей порочностью, он сохранил алтарь, за которым в дальнейшем трапезничал и играл в кости. Но когда владелец постарел, какая-то черная меланхолия овладела им, и огни в его доме горели всю ночь, поскольку старик стал смертельно бояться темноты. Как-то в один зимний вечер разбушевалась буря такой силы, какой раньше не бывало в этих местах. Ветер разбил окна комнаты, где ужинал хозяин, и потушил все лампы. Его слуги услышали вопли ужаса и нашли старика лежащим на полу. Из его горла текла кровь.
Страница 2 из 7
