Я дописываю эти строки в минуту крайнего возбуждения. Мое сердце бешено стучит, будто паровой молот, и я не уверен, вырвется ли оно из груди в следующий момент или остановится навечно. Руки дрожат, проливая капли чернил на рукопись -историю смерти моего друга. Дверь содрогается от ударов, и я не знаю, что ожидать от существа в черном плаще. Теперь я уверен, что видения, которые преследовали меня в последние дни, не игра моего воображения. Человек в маске существует! Но человек ли это? Сегодня он пришел за мной, и маска ему более не нужна. Постигнет ли меня участь Вильгельма или мне предначертано нечто более ужасное?
Добавить в моё избранное
23 мин, 9 сек 19775
1:1. Увидимся в субботу, господа!
Дверь за месье Нуарье захлопнулась.
— Что все это значит? — спросил герцог.
— Какие ужасные ожоги, — сказал я, — теперь понятно, почему он не снимает перчатки.
— Так значит, он человек?
— Конечно, ах как неловко мы обошлись с этим месье Нуарье. Мы должны принести ему наши извинения. Бедняга, наверное, изрядно настрадался.
— Ожоги, какие ожоги?
— Вы разве не заметили? Его правая рука до локтя покрыта страшнейшими ожогами, кстати, и слой пудры на лице наложен для того, чтобы скрыть ожоги.
Значит, господин Вонг недаром принял неподвижные глаза Нуарье за стекла. Человек сильно пострадал от пожара, его глаза — всего лишь навсего протез глазного яблока.
— Позвольте, не тот ли это пожар в Филадельфийском музее пятьдесят четвертого года? Я читал в некоторых газетах свидетельства очевидцев, которые слышали крики сгоревшего заживо человека.
День был испорчен. Ни жареные куропатки, ни сом в сметане не развеяли мрачного духа, повисшего в комнате.
Болезнь герцога разыгралась во всю силу, стали появляться приступы горячки. Кровопускание приносило лишь временное облегчение пациенту.
Рука полностью онемела и висела плетью вдоль тела.
— Нужно ампутировать руку, — сказал я, ощупывая начавшие темнеть бесчувственные пальцы герцога.
— Если не сделать этого в ближайшие два-три дня, может быть поздно.
— Делай, что считаешь нужным, но только после матча!
Герцог стал одержим идеей узнать тайну автомата. Все свое время, когда он был не в кровати, он проводил за шахматной доской и в лаборатории.
— Я приготовил сюрприз Нуарье, в этот раз ему будет нелегко одолеть меня. Во что бы то ни стало, я должен победить!
Третью встречу предварял как всегда обед, который прошел почти в полной тишине. Слуги опасливо косились на Нуарье, герцог лишь поковырял в тарелке жаркое.
Партия началась.
Не ограниченные во времени противники тщательно обдумывали каждый ход. После пяти часов непрерывной игры позиции были по-прежнему равные. Герцог держался на нервах, не обращая внимания на недуг. Остатки яркой зеленой жидкости на дне колбы в покоях герцога склонили меня к мысли, что без алхимии сегодня не обошлось После часового перерыва партия возобновилась.
В какой-то момент я перестал следить за игрой и, когда стрелка минула полночь, начал клевать носом. Меня привел в чувство крик. Было около трех часов ночи.
Герцог, невозмутимый, хладнокровный герцог кричал, словно ребенок.
— Я выиграл, я выиграл!
— Не может быть? — изумлялся Нуарье, — здесь какая-то ошибка.
— Извольте убедиться. Шах и мат, — победоносно говорил Вильгельм.
— Вы победили, но вряд ли ваша победа доставит вам удовлетворение, — произнес Валентин Нуарье.
Но его никто не слышал. Гости горячо поздравляли герцога.
— Прошу вас, Нуарье. Секрет шахматного автомата Мельцеля, — громко потребовал Люденгорф.
Шум стих.
— Я проиграл! Но я не обещал давать публичное заявление. Секрет предназначен только для ваших ушей!
Гости недовольно зашумели опять — Ну что ж, прошу вас в мой кабинет!
Вильгельм и месье Нуарье вышли из шахматной комнаты.
Несколько гостей и мистер Френк, покинули дом, не дожидаясь возвращения Вильгельма, остальные, борясь со сном, решили увидеть развязку и первыми узнать о тайне шахматного турка.
Прошло более двух часов, когда шум закрываемой двери вновь пробудил меня от полудремы.
— Что это, Джеймс? — спросил я слугу.
— Месье Нуарье покинул дом, — объявил он.
Я поспешил в кабинет Вильгельма. Дверь была закрыта изнутри. На мой настойчивый стук никто не отозвался. Я прильнул к замочной скважине. Герцог сидел в кресле напротив двери, его руки беспомощно свисали, глаза дико вращались, на губах пенилась слюна, но ни звука не исходило из его рта.
— Джеймс, — изо всех сил позвал я.
Появился перепуганный дворецкий.
— Ломайте дверь!
Мы навалились плечами, но крепкая дубовая дверь лишь слегка поддалась. Гости уже спешили на помощь. Мы выломали дверь, и я бросился к Вильгельму.
— Мои руки, мои руки, — шептал он, — я не чувствую их.
Ситуация была скверная. Левая рука была черной, со всеми признаками гангрены поздней степени. Буквально на моих глазах гангрена миллиметр за миллиметром поднималась к предплечью. Невероятно! Времени для раздумий не было.
— Джеймс, горячую воду, чистые тряпки и мой саквояж. Всем остальным покинуть комнату.
— Молитесь, Вильгельм, — сказал я, когда начал надрез на коже герцога и приступил к экзартикуляции. Конюх в это время держал склянку с эфиром, заставляя Вильгельма вдыхать дурманящие испарения.
Болевой шок мог в любой момент остановить сердце герцога.
Дверь за месье Нуарье захлопнулась.
— Что все это значит? — спросил герцог.
— Какие ужасные ожоги, — сказал я, — теперь понятно, почему он не снимает перчатки.
— Так значит, он человек?
— Конечно, ах как неловко мы обошлись с этим месье Нуарье. Мы должны принести ему наши извинения. Бедняга, наверное, изрядно настрадался.
— Ожоги, какие ожоги?
— Вы разве не заметили? Его правая рука до локтя покрыта страшнейшими ожогами, кстати, и слой пудры на лице наложен для того, чтобы скрыть ожоги.
Значит, господин Вонг недаром принял неподвижные глаза Нуарье за стекла. Человек сильно пострадал от пожара, его глаза — всего лишь навсего протез глазного яблока.
— Позвольте, не тот ли это пожар в Филадельфийском музее пятьдесят четвертого года? Я читал в некоторых газетах свидетельства очевидцев, которые слышали крики сгоревшего заживо человека.
День был испорчен. Ни жареные куропатки, ни сом в сметане не развеяли мрачного духа, повисшего в комнате.
Болезнь герцога разыгралась во всю силу, стали появляться приступы горячки. Кровопускание приносило лишь временное облегчение пациенту.
Рука полностью онемела и висела плетью вдоль тела.
— Нужно ампутировать руку, — сказал я, ощупывая начавшие темнеть бесчувственные пальцы герцога.
— Если не сделать этого в ближайшие два-три дня, может быть поздно.
— Делай, что считаешь нужным, но только после матча!
Герцог стал одержим идеей узнать тайну автомата. Все свое время, когда он был не в кровати, он проводил за шахматной доской и в лаборатории.
— Я приготовил сюрприз Нуарье, в этот раз ему будет нелегко одолеть меня. Во что бы то ни стало, я должен победить!
Третью встречу предварял как всегда обед, который прошел почти в полной тишине. Слуги опасливо косились на Нуарье, герцог лишь поковырял в тарелке жаркое.
Партия началась.
Не ограниченные во времени противники тщательно обдумывали каждый ход. После пяти часов непрерывной игры позиции были по-прежнему равные. Герцог держался на нервах, не обращая внимания на недуг. Остатки яркой зеленой жидкости на дне колбы в покоях герцога склонили меня к мысли, что без алхимии сегодня не обошлось После часового перерыва партия возобновилась.
В какой-то момент я перестал следить за игрой и, когда стрелка минула полночь, начал клевать носом. Меня привел в чувство крик. Было около трех часов ночи.
Герцог, невозмутимый, хладнокровный герцог кричал, словно ребенок.
— Я выиграл, я выиграл!
— Не может быть? — изумлялся Нуарье, — здесь какая-то ошибка.
— Извольте убедиться. Шах и мат, — победоносно говорил Вильгельм.
— Вы победили, но вряд ли ваша победа доставит вам удовлетворение, — произнес Валентин Нуарье.
Но его никто не слышал. Гости горячо поздравляли герцога.
— Прошу вас, Нуарье. Секрет шахматного автомата Мельцеля, — громко потребовал Люденгорф.
Шум стих.
— Я проиграл! Но я не обещал давать публичное заявление. Секрет предназначен только для ваших ушей!
Гости недовольно зашумели опять — Ну что ж, прошу вас в мой кабинет!
Вильгельм и месье Нуарье вышли из шахматной комнаты.
Несколько гостей и мистер Френк, покинули дом, не дожидаясь возвращения Вильгельма, остальные, борясь со сном, решили увидеть развязку и первыми узнать о тайне шахматного турка.
Прошло более двух часов, когда шум закрываемой двери вновь пробудил меня от полудремы.
— Что это, Джеймс? — спросил я слугу.
— Месье Нуарье покинул дом, — объявил он.
Я поспешил в кабинет Вильгельма. Дверь была закрыта изнутри. На мой настойчивый стук никто не отозвался. Я прильнул к замочной скважине. Герцог сидел в кресле напротив двери, его руки беспомощно свисали, глаза дико вращались, на губах пенилась слюна, но ни звука не исходило из его рта.
— Джеймс, — изо всех сил позвал я.
Появился перепуганный дворецкий.
— Ломайте дверь!
Мы навалились плечами, но крепкая дубовая дверь лишь слегка поддалась. Гости уже спешили на помощь. Мы выломали дверь, и я бросился к Вильгельму.
— Мои руки, мои руки, — шептал он, — я не чувствую их.
Ситуация была скверная. Левая рука была черной, со всеми признаками гангрены поздней степени. Буквально на моих глазах гангрена миллиметр за миллиметром поднималась к предплечью. Невероятно! Времени для раздумий не было.
— Джеймс, горячую воду, чистые тряпки и мой саквояж. Всем остальным покинуть комнату.
— Молитесь, Вильгельм, — сказал я, когда начал надрез на коже герцога и приступил к экзартикуляции. Конюх в это время держал склянку с эфиром, заставляя Вильгельма вдыхать дурманящие испарения.
Болевой шок мог в любой момент остановить сердце герцога.
Страница 5 из 7
