— Великолепно! — Папа, запрокинув голову, разглядывал дом. Дом был старинный, каменный, с камином и тяжёлой печной трубой, торчащей из крутого ската крыши, словно сердито указующий перст…
Добавить в моё избранное
23 мин, 52 сек 7038
А ей хотелось большего. Интересно, этот удар подкосит его или слегка пошатнёт?
Она поставила пустую чашку на прикроватную тумбочку, подошла к окну и распахнула створки. Гераней не было — их унесли от холодов в зимний сад. Тонкий слой молодого снега лежал снаружи на подоконнике, и Луиза долго выводила тонким пальцем чёрные мокрые закорючки. Молодая сила распирала её изнутри. Волнующее и волшебное ощущение собственного могущества: не того, от которого кружится голова, и мир кажется пьяным, а другого — ясного, выверенного — могущества единственно верного решения. Стылое дыхание смерти ласкало кожу… Девушка, полуприкрыв глаза, тянулась навстречу, без страха, но с надеждой, без веры, но с уверенностью… — Лу! — позвал хриплый голос со сбитой постели.
— Девочка моя!
Прекрасное лицо дрогнуло, словно разбилось — Луиза открыла глаза, и ни капли жалости не было в них.
— Да, мама!
Она закрыла окно и вернулась к кровати. Мать, ненадолго пришедшая в себя, протягивала исхудавшую руку. Дочь с улыбкой пожала её, наклонившись, поцеловала женщину в лоб. Холодными, холодными губами… На белом поле, усеянном холмиками памятников, фигуре в сутане спрятаться было сложно. Луиза давно уже заметила Вика — в рощице неподалеку. Он выглядывал из-за статуи мраморного ангела в человеческий рост высотой. Она соскучилась по нему, по своему маленькому испуганному братишке, но рядом стоял отец, чёрный от горя, и ей не хотелось безобразной сцены, которая последовала бы, если бы они встретились.
В жаре натопленного дома памятные букеты с траурными лентами быстро жухли, источая терпкий аромат, которым могла бы пахнуть и сама смерть. Луиза выслушивала прочувствованные речи, отвечала с любезной улыбкой: умелой, чуть горькой, словно сведенной судорогой. Плавными жестами красивых рук разводила гостей по местам, подливала отцу виски в тяжелый стакан, подавала сигару. Папа казался тряпичной игрушкой, из которой вынули вату. Он с трудом держал столовые приборы, и зажженный кончик сигары прыгал в темноте злой искрой, понуждаемый тремором когда-то сильных пальцев.
Когда она довела отца до спальни, раздела, как ребенка, и уложила в постель, когда проводила последнего гостя и выгнала прислугу, сославшись на то, что желает побыть в одиночестве этим скорбным вечером — от чугунного основания уличного фонаря отлепилась худая тень, заскользила к дому, зябко скрывая ладони в широких рукавах одеяния.
Луиза ждала. Открыв дверь, смотрела, как Виктор подходит ближе — осунувшийся, бледный, замёрзший. Он так и не дал воли слезам, отчего глаза казались чёрными омутами. Омутами, готовыми затянуть любого, кто будет смотреть в них достаточно долго.
Виктор молча прошел вглубь дома, сел за стол. Подумав, налил спиртного в чей-то стакан и выпил, отчаянно стараясь не морщиться. Луиза была уверена — брат не выбирал из когорты бутылок, выстроившихся на столе, взял, что под руку подвернулось.
Она закрыла дверь, села рядом. Провела тёплой ладонью по его ледяной щеке, коснулась губ, цветом схожих с подворотничком сутаны.
— Ты постарел, мой маленький Вик, и выглядишь больным. В твоём доме любви тебя не кормят? Ведь одной верой сыт не будешь… Брат перехватил её руку. Сжал холодными пальцами, словно клещами.
— А ты похорошела, сестра! Горе идет тебе на пользу! И стальной блеск в глазах… узнаю! Отцовский взгляд!
Луиза усмехнулась.
— Ты отказался от него, братишка. От взгляда. Выбрав совсем другой… Так ты не ответил, Вик, поклоняешься ли ты ещё своему дряхлому идолу?
На скулах брата заиграли желваки. Он сдержался. Спросил неожиданно мягко:
— А во что веришь ты, Лу?
Она пожала плечами.
— Как все, мой милый, как все. Компания отца тратит огромные деньги на благотворительность. Вашим псам мы тоже бросаем кости… Виктор смотрел на нее, и его пальцы слабели, словно не плоть он держал в них, а призрачный обрывок плоти. Очень осторожно он положил её кисть на столешницу, на мгновенье накрыл своей и выпустил. Будто прощался.
— Если ты веришь в Бога, Луиза, значит, это дьявол! — тихо сказал он.
— На обломках прошлого нельзя ничего построить.
Луиза пожала плечами.
— Ты глуп, братец. Империю можно построить только на обломках. Самый крепкий фундамент — на крови.
Виктор дёрнулся, как от пощёчины. И совсем по-детски воскликнул:
— Мама!
— Да, мой маленький! — мурлыкнула Луиза, подражая интонациям той, что уже четыре часа, как гнила в земле.
В доме воцарились тишина и покой. Отец беспробудно спал наверху. Он не будет помехой на пути. Больше не будет. Конечно, его опыт и ум ещё пригодятся ей, но теперь Папа не более чем статист с подносом, стакан воды на котором будет поднесён приме на сцене.
Виктор медленно поднялся, тяжело опёрся об стол. Луиза молча наблюдала. Казалось, он сейчас бросится на неё. Начнёт душить?
Она поставила пустую чашку на прикроватную тумбочку, подошла к окну и распахнула створки. Гераней не было — их унесли от холодов в зимний сад. Тонкий слой молодого снега лежал снаружи на подоконнике, и Луиза долго выводила тонким пальцем чёрные мокрые закорючки. Молодая сила распирала её изнутри. Волнующее и волшебное ощущение собственного могущества: не того, от которого кружится голова, и мир кажется пьяным, а другого — ясного, выверенного — могущества единственно верного решения. Стылое дыхание смерти ласкало кожу… Девушка, полуприкрыв глаза, тянулась навстречу, без страха, но с надеждой, без веры, но с уверенностью… — Лу! — позвал хриплый голос со сбитой постели.
— Девочка моя!
Прекрасное лицо дрогнуло, словно разбилось — Луиза открыла глаза, и ни капли жалости не было в них.
— Да, мама!
Она закрыла окно и вернулась к кровати. Мать, ненадолго пришедшая в себя, протягивала исхудавшую руку. Дочь с улыбкой пожала её, наклонившись, поцеловала женщину в лоб. Холодными, холодными губами… На белом поле, усеянном холмиками памятников, фигуре в сутане спрятаться было сложно. Луиза давно уже заметила Вика — в рощице неподалеку. Он выглядывал из-за статуи мраморного ангела в человеческий рост высотой. Она соскучилась по нему, по своему маленькому испуганному братишке, но рядом стоял отец, чёрный от горя, и ей не хотелось безобразной сцены, которая последовала бы, если бы они встретились.
В жаре натопленного дома памятные букеты с траурными лентами быстро жухли, источая терпкий аромат, которым могла бы пахнуть и сама смерть. Луиза выслушивала прочувствованные речи, отвечала с любезной улыбкой: умелой, чуть горькой, словно сведенной судорогой. Плавными жестами красивых рук разводила гостей по местам, подливала отцу виски в тяжелый стакан, подавала сигару. Папа казался тряпичной игрушкой, из которой вынули вату. Он с трудом держал столовые приборы, и зажженный кончик сигары прыгал в темноте злой искрой, понуждаемый тремором когда-то сильных пальцев.
Когда она довела отца до спальни, раздела, как ребенка, и уложила в постель, когда проводила последнего гостя и выгнала прислугу, сославшись на то, что желает побыть в одиночестве этим скорбным вечером — от чугунного основания уличного фонаря отлепилась худая тень, заскользила к дому, зябко скрывая ладони в широких рукавах одеяния.
Луиза ждала. Открыв дверь, смотрела, как Виктор подходит ближе — осунувшийся, бледный, замёрзший. Он так и не дал воли слезам, отчего глаза казались чёрными омутами. Омутами, готовыми затянуть любого, кто будет смотреть в них достаточно долго.
Виктор молча прошел вглубь дома, сел за стол. Подумав, налил спиртного в чей-то стакан и выпил, отчаянно стараясь не морщиться. Луиза была уверена — брат не выбирал из когорты бутылок, выстроившихся на столе, взял, что под руку подвернулось.
Она закрыла дверь, села рядом. Провела тёплой ладонью по его ледяной щеке, коснулась губ, цветом схожих с подворотничком сутаны.
— Ты постарел, мой маленький Вик, и выглядишь больным. В твоём доме любви тебя не кормят? Ведь одной верой сыт не будешь… Брат перехватил её руку. Сжал холодными пальцами, словно клещами.
— А ты похорошела, сестра! Горе идет тебе на пользу! И стальной блеск в глазах… узнаю! Отцовский взгляд!
Луиза усмехнулась.
— Ты отказался от него, братишка. От взгляда. Выбрав совсем другой… Так ты не ответил, Вик, поклоняешься ли ты ещё своему дряхлому идолу?
На скулах брата заиграли желваки. Он сдержался. Спросил неожиданно мягко:
— А во что веришь ты, Лу?
Она пожала плечами.
— Как все, мой милый, как все. Компания отца тратит огромные деньги на благотворительность. Вашим псам мы тоже бросаем кости… Виктор смотрел на нее, и его пальцы слабели, словно не плоть он держал в них, а призрачный обрывок плоти. Очень осторожно он положил её кисть на столешницу, на мгновенье накрыл своей и выпустил. Будто прощался.
— Если ты веришь в Бога, Луиза, значит, это дьявол! — тихо сказал он.
— На обломках прошлого нельзя ничего построить.
Луиза пожала плечами.
— Ты глуп, братец. Империю можно построить только на обломках. Самый крепкий фундамент — на крови.
Виктор дёрнулся, как от пощёчины. И совсем по-детски воскликнул:
— Мама!
— Да, мой маленький! — мурлыкнула Луиза, подражая интонациям той, что уже четыре часа, как гнила в земле.
В доме воцарились тишина и покой. Отец беспробудно спал наверху. Он не будет помехой на пути. Больше не будет. Конечно, его опыт и ум ещё пригодятся ей, но теперь Папа не более чем статист с подносом, стакан воды на котором будет поднесён приме на сцене.
Виктор медленно поднялся, тяжело опёрся об стол. Луиза молча наблюдала. Казалось, он сейчас бросится на неё. Начнёт душить?
Страница 6 из 7
