Когда папа снаряжал «Победу»-внедорожник для поездки по дальним магазинам — разведать съедобный дефицит вроде забугорного сыра с плесенью, или когда мама гуляла с Надей мимо заброшенного детского санатория, или когда сама Надя, дозрев до одиночества, собирала даровую лесную малину с ежевикой, рядом всегда, как по заказу, обнаруживалась площадка со старыми парковыми аттракционами.
Добавить в моё избранное
24 мин, 3 сек 8253
Он намертво защищён коркой, капсулой своего чёртова благополучного советского времени, и не подберёшься для… — Лукия не докончила фразы, как Надюшка ринулась бежать в сторону, противоположную пути остальных. И мигом исчезла из любых глаз.
… Игровая площадка терялась в мокром осеннем тумане. Дождило — или то была изморось, а, быть может, слёзы?
Мальчики шли мимо угловатого железа цепочкой, держась за руки, словно в раннем детстве.
— Ничего с вами не должно случиться плохого, — успокаивала их Лукия-путеводительница.
— Только не растеряйте опыта, какой он ни на есть. Вы можете быть одни, без этих… как их… смирительных шнурков. Вы сумеете сколько-нисколько так жить — в дальнем походе, например, или на даче.
— А Надя? — спросил Старки, он же Иванко.
— Мы ведь с ней поженились! — возмущённо прибавил Чекко, он же цыганёнок Петша.
— То есть я один. Но оба за неё отвечаем.
— Надежда пошла назад. Теперь её душе, как и телу, меньше семи лет, — отозвалась Лукия.
— И вам обоим слишком рискованно её отыскивать.
… Вокруг Надюши и её отца расстилается площадка аттракционов. Крашенные в яркие цвета огромные игрушки — ржавчина на них больше не видна и к каждой пристроилась шумная очередь. Какие-то стреляющие шутихами барабаны, лоточницы с ларями для мороженого и сатураторами, где напузыривают в стакан бурый «кахетинский» сироп, и тут же леденцы, и лучинки с сахарной ватой — клейкая пряжа на веретене, и калёные фундуки в бумажном пакете, и чан с разводами горячей карамели, накрытый прозрачным куполом.
— Вот мы и у меня дома, в моём времени, — говорит молодой, красивый папа, и его сладкий баритон уютно обволакивает Надю с ног до головы. Она хочет сказать, что время не очень подходит к его описаниям, какое-то лоскутное, что ли, но не хочет спорить — так жить лучше и веселей.
— А на рельсы ты и в самом деле лёг? — спрашивает Надюша.
— Чтобы меня не увезли ещё дальше от тебя.
Что произошло там, где она благодаря ему осталась, в стране Небыляндии, девочка почти не помнит, а и было — папе отдала. Свой страх перед паровозными гудками — тоже: да и нет здесь никого из этих железных страхолюдин.
— Чем тебя угостить, доченька? — спрашивает папа вместо того, чтобы ответить, ибо ему не впервые и уже давно надоело хвалиться.
— Мороженым пломбиром? Котехинской газировкой? Козьими орешками? Жжёным петухом на палочке?
Он специально портит названия, чтобы дочка посмеялась — и отказалась от того, что ему не по душе и карману. Только Надя хитрая. Она поспешно выговаривает:
— Яблоко в карамели! Кислое-прекислое, а карамель сладкая-пресладкая!
«Милая моя, мятежная, испорченная девочка, — с елейной напыщенностью думает отец, поворачивая в руках плод, вздетый на острый колышек, и любуясь его чудно залакированной поверхностью цвета венозной крови.»
— Доносили мне — не эта лесби с пистолетом, другие, — что ты вконец пропала. Я не верил, пока от самой тебя не услышал. И от самих пацанов — да ещё в каких смачных подробностях! Спасители нашлись, тоже мне. Спасители-совратители. Но я безусловно и категорически положил всему этому конец. В точности как немногим раньше — воровскому союзу двух баб, что похитили у меня родного сына. Ибо что может быть прискорбнее и опасней, чем презреть отцовские заветы? Теперь ты недостойна чести, которую я едва тебе не оказал. Но всё же, наконец, пусть и обходным путём, ты моя, мы с тобой обретаемся в полном согласии — отныне и навсегда«.»
Перед ним в раскалённой, тягучей жиже плавно крутятся, поворачиваясь, как в вальсе, две отрубленных мальчишеских головки, светлая и тёмная, в кудряшках, одеваясь яркой плёнкой. Он тяжко вздыхает — и отхватывает прямо от лица своей покорной дочери, своей сладкой Надюши крупный, в половину антоновки, шмат.
… Игровая площадка терялась в мокром осеннем тумане. Дождило — или то была изморось, а, быть может, слёзы?
Мальчики шли мимо угловатого железа цепочкой, держась за руки, словно в раннем детстве.
— Ничего с вами не должно случиться плохого, — успокаивала их Лукия-путеводительница.
— Только не растеряйте опыта, какой он ни на есть. Вы можете быть одни, без этих… как их… смирительных шнурков. Вы сумеете сколько-нисколько так жить — в дальнем походе, например, или на даче.
— А Надя? — спросил Старки, он же Иванко.
— Мы ведь с ней поженились! — возмущённо прибавил Чекко, он же цыганёнок Петша.
— То есть я один. Но оба за неё отвечаем.
— Надежда пошла назад. Теперь её душе, как и телу, меньше семи лет, — отозвалась Лукия.
— И вам обоим слишком рискованно её отыскивать.
… Вокруг Надюши и её отца расстилается площадка аттракционов. Крашенные в яркие цвета огромные игрушки — ржавчина на них больше не видна и к каждой пристроилась шумная очередь. Какие-то стреляющие шутихами барабаны, лоточницы с ларями для мороженого и сатураторами, где напузыривают в стакан бурый «кахетинский» сироп, и тут же леденцы, и лучинки с сахарной ватой — клейкая пряжа на веретене, и калёные фундуки в бумажном пакете, и чан с разводами горячей карамели, накрытый прозрачным куполом.
— Вот мы и у меня дома, в моём времени, — говорит молодой, красивый папа, и его сладкий баритон уютно обволакивает Надю с ног до головы. Она хочет сказать, что время не очень подходит к его описаниям, какое-то лоскутное, что ли, но не хочет спорить — так жить лучше и веселей.
— А на рельсы ты и в самом деле лёг? — спрашивает Надюша.
— Чтобы меня не увезли ещё дальше от тебя.
Что произошло там, где она благодаря ему осталась, в стране Небыляндии, девочка почти не помнит, а и было — папе отдала. Свой страх перед паровозными гудками — тоже: да и нет здесь никого из этих железных страхолюдин.
— Чем тебя угостить, доченька? — спрашивает папа вместо того, чтобы ответить, ибо ему не впервые и уже давно надоело хвалиться.
— Мороженым пломбиром? Котехинской газировкой? Козьими орешками? Жжёным петухом на палочке?
Он специально портит названия, чтобы дочка посмеялась — и отказалась от того, что ему не по душе и карману. Только Надя хитрая. Она поспешно выговаривает:
— Яблоко в карамели! Кислое-прекислое, а карамель сладкая-пресладкая!
«Милая моя, мятежная, испорченная девочка, — с елейной напыщенностью думает отец, поворачивая в руках плод, вздетый на острый колышек, и любуясь его чудно залакированной поверхностью цвета венозной крови.»
— Доносили мне — не эта лесби с пистолетом, другие, — что ты вконец пропала. Я не верил, пока от самой тебя не услышал. И от самих пацанов — да ещё в каких смачных подробностях! Спасители нашлись, тоже мне. Спасители-совратители. Но я безусловно и категорически положил всему этому конец. В точности как немногим раньше — воровскому союзу двух баб, что похитили у меня родного сына. Ибо что может быть прискорбнее и опасней, чем презреть отцовские заветы? Теперь ты недостойна чести, которую я едва тебе не оказал. Но всё же, наконец, пусть и обходным путём, ты моя, мы с тобой обретаемся в полном согласии — отныне и навсегда«.»
Перед ним в раскалённой, тягучей жиже плавно крутятся, поворачиваясь, как в вальсе, две отрубленных мальчишеских головки, светлая и тёмная, в кудряшках, одеваясь яркой плёнкой. Он тяжко вздыхает — и отхватывает прямо от лица своей покорной дочери, своей сладкой Надюши крупный, в половину антоновки, шмат.
Страница 7 из 7
