Ржавь

— Сами не хотят. Ждут ответа, как соловей лета. А немного спустя их Понтекурва назад забирает, — ответил Старки на немой вопрос девушки.

— О. Это ведьма или как? — Надежда знала, что неких имён не следует «поминать всуе», но её учитель начал первым.

— Ну, такая верста коломенская. Кума-оглобля с громким голосом, — неохотно пояснил тот, и она удивилась, откуда Старки выкапывает мудрёные русские выражения.

А ещё подумала: «Разве я хотела сюда? Может быть, из-за катастрофы получилось — тормоза отказали или лёг кто-то поперёк рельсов?» Девушка понемногу осваивалась. Кое-как прибиралась в шалаше — днём ребята разбредались кто куда, придя вечером, могли вгорячах перетащить его на совсем иное место. Собирала еду. Было дело — притаскивала полон туесок незрелых ягод или грибов, которые никто из её детей не ел, или забывала прополоскать чьи-нибудь многострадальные порты в ручейке, вытекающем из озера. Тогда Старки выламывал из окрестной флоры очередной пук розог и лупил её, задрав юбчонку на голову: без злости, даже с некоторой скукой, будто выполняя надоевший долг. Получалось очень больно и жгуче, но реветь нисколько не хотелось.

— Потому что всякое лыко тебе в строку, — смеялся парень.

— Учишься.

Куда хуже он выдрал Надежду, когда она улыбнулась Чекко, самому юному и симпатичному из здешних юных мужчин. Выдернул ремень, стянувший на талии штаны «цыгана-итальяшки» сложил вдвое и задал жару обоим.

— И не забывайте, кто ваш хозяин, — сказал морализаторским тоном, отбросил ремень в колючие кусты и удалился. Чекко и не подумал достать опозоренную деталь туалета: выбрался из навек погибших лохмотьев, вынул из уха массивную серьгу и протянул Надежде со словами:

— Давай с тобой назло Старки обручимся?

— Хуже побьёт, — она пыталась не смотреть на молодую наготу, но глаза не слушались, будто ниткой их тянуло.

— И чего? Не до смерти же, — он ловко вдел золото в ухо девушке, где не заросла ещё дырочка от детского, мамина «гвоздика». При этом разлохмаченный подол рубашки задрался выше, и стало видно… В общем, стало ясно, что Тинкер была не совсем права, говоря о вечном мальчишестве.

Девушка хотела возразить, что, собственно, имела в виду другой страх, не перед битьём. Но для него оказалось слишком поздно.

Вертелась земля, саднило от мокрой травы и колючего песка все четыре вдребезги разбитых полушария, текли кисельные моря и струились млечные реки, крепкая земная ось с усилием насаживала на себя влажное от крови и слёз мироздание и ритмично подбрасывала, словно поезд на стыках. Губы запоздало искали другие губы, руки теребили соски, как бы добывая из них молозиво: будто иных телесных жидкостей не хватало.

А когда Надежда и Чекко оторвались друг от друга и поняли свою отдельность, отделённость друг от друга, с горних высот раздался трубный глас:

— Вот ведь заигрались, кудыкина мать! А той порой мамы с папами все городские парки обыскали. Сколько можно уже гулять, интересуются.

— Конец света! — ахнул Чекко.

— Понтекурва это. Твоя первая женская кровь её вызвала.

Оба мигом вскочили на четвереньки. Прочие детишки тоже стояли здесь. А на горизонте, наподобие кретиноидной статуи Свободы, высилась гигантская фигура с факелом — суетливо мерцающей Тинкер — в подъятой ввысь руке.

— Тётя Лукия, — тихо сказала Надежда.

То и в самом деле была она — Лючия, последыш древнего рода Понтекорво, что натурализовался в в России вместе с атомной бомбой.

— Не стоит испытывать терпение тех, кто уже исправился, — чуть мягче загрохотала живая статуя.

— И тешиться своим самостоянием и противостоянием. Разлетайтесь-ка по старым гнёздам да родичам, авось найдёте способ снова повстречаться, хотя бы в виртуальном мире.

Ребята, чуть подварчивая, шли в направлении Свободы — на удивление смирной цепочкой.

— А мне? — спросила Надежда, по старой привычке зажимая уши.

— Мне тоже идти?

И удивилась, услышав вполне обыкновенный человеческий голос: такой, к какому привыкла.

— Если хочешь — зачем меня спрашиваешь? — ответила тётка Лючия.

— Вон остальные как стройно отсюда двинулись. А не хочешь — почему бы не погодить. Новые ребятишки будут у тебя под началом. Этих тебе не найти, пожалуй, — они из разных лет и даже веков. Я их обманула, не подумав как следует.

— Нет, я, наверное, тоже пойду, — ответила Надя.

— Мама… Папа беспокоится.

— Мама-то уже нет, — с грустью промолвила тётка Лукия.

— Моя душевная половинка, вот эта Лючия Тинкер Белл, говорит — мама на здешней стороне, вместе с сынком, твоим младшим братцем, и другой нашей приятельницей. Но пока ты живая, нет тебе к ней пути. Затейливо тут всё устроено.

— Получается, один папа у меня остался на этом… на том другом свете? — спросила девочка.

— Да, но не советовала бы.