Когда папа снаряжал «Победу»-внедорожник для поездки по дальним магазинам — разведать съедобный дефицит вроде забугорного сыра с плесенью, или когда мама гуляла с Надей мимо заброшенного детского санатория, или когда сама Надя, дозрев до одиночества, собирала даровую лесную малину с ежевикой, рядом всегда, как по заказу, обнаруживалась площадка со старыми парковыми аттракционами.
Добавить в моё избранное
24 мин, 3 сек 8251
Я-то знаю: мне куда больше твоего, лет сто или сто пятьдесят, наверное. Да ты переспи беду, переспи. Тогда легче вникнешь, проще смиришься.
И, как по заказу, Надежду сморило. Она ещё чувствовала, как ко рту подносят кружку с чем-то горячим и пряным, стаскивают с плеч рваньё, и нечто, похожее на облачко щекочущих блёсток или пряди тонких золотых волос, окутывает тело. Ласково проникает в складки, щелочки, щекочется в волосах, проливается в мозговые извилины… «Не надо, — хочется сказать пленнице.»
— Чем ты меня опоила, феюшка?«Но уже поздно, и она, несмотря на предельную свою наивность, понимает это, когда в сладкой дрожи сотрясается всё тело. Будто когда лёжа в постели нарочно забываешь пописать и держишься. Пока не пойдёт вверх, стискивая, не распустится книзу, расправляя, сладкая судорога. Тогда с писаниной приходится ждать дальше, пока не отпустит.»
А позже сон, куда более глубокий, настигает, ловит… Опрокидывает на траву… Вновь отверзает хляби… «Я, наверное, чудовище, — думает Надя.»
— Папа не верил, говорил, что в те давние семь лет такого ор-га-зма быть не может, что я не тех книжек начиталась или вообще вру. Но вот ведь они — редкие слова для всего. Тоже из книг? Ужасно«.»
Но прохладные ручки и ножки, всё тело, похожее на сгущённый свет, обволакивают её, оболокают, одевают. Губы влажно приникают к шейной вене. Вместе с дурной кровью пьют тревогу. Даруют покой.
Наступило утро, неожиданное, как все рассветы и туманы близ реки. Надя, не раскрывая глаз, пощупала место рядом с собой — остыло.
— Она всегда так, — пояснил Старки, поднимая девушку за плечи и усаживая.
— Мисси Нимурмур. Налетит, взбаламутит и испарится на непонятное время, а моим парням расхлёбывай.
Есть-пить он гостье не предложил — должно быть, считал, что сама справится. И не от лёгкости в мыслях, вовсе нет: выглядел куда старше, чем в первый раз, и не таким похожим на птицу. Собственно, как и все Пропащие Мальчишки, не говоря о Надежде.
«Им, если они те самые, столько же, сколько и Тинкер, если не больше, — подумала девушка.»
— Фея ведь появилась на свет только благодаря им. И стареть им по-настоящему не удаётся — одна я постарела в эту ночь лет на сто. Называется — набраться опыта«.»
— А как вы обходитесь — не едите разве и не пьёте, как в старом мире? — спросила Надежда на всякий случай.
— Всё тут у нас имеется. Вон ягоды зреют, подальше — жёлуди и орехи, под землёй корни. И воды прямо хоть залейся, — ответил он.
— Тряпки неплохо держатся, хотя в будни приходится лопухами укрываться. С обувью вот никуда, обувь прямо-таки горит. Зато подошвы ног стали как железные.
— Почему она Нимурмур?
— Сама себя так назвала, покровительница наша самозваная. Потому что молчит — и ни мур-мур. Пословица, типа. А что молчит, будучи в постоянных бегах, — о том ни слова.
— Есть такая опера — Лючия Ламермур.
— Ага, звучит вроде похоже, — хмыкнул он.
— И ещё граф Шмен де Фер. Это в честь шевалье Атоса?
— Один из трёх мушкетёров? Да нет. Железная дорога по-французски. Граф железной дороги — догадайся с полпинка. Денди в чёрном цилиндре и с попыткой монокля. Ну?
— Этот… Паровозный.
— Девка-молоток, — одобрил он.
— Ну да, он самый. Работает в паре со своей марухой. Притаскивает ей пленников.
— Ей?
— А на кой они нам самим сдались — тупые да непроваренные! Вот ты шить умеешь? Починять одёжки?
— Никогда, знаешь, не дружила с иголкой.
— Я тоже. Ничего, в здешнюю вечную жару можно всякими лопухами да плетьми перебиться, в смысле связать. Или вообще голяком. А пришить — на то у нас ножики имеются.
И продемонстрировал ей — тонкий, из прозрачного кремня, совсем неплохой работы.
— Зато я умею готовить. Яичницу с колбасой, варёную картошку. Папа выучил, — с лёгким испугом проговорила Надя.
— Это хорошо, да только колбасы здесь не растёт, а клубни и корни все сплошняком ядовитые, понос может прохватить. Ягоды неплохие, хоть на вид и волчьи с вороньими. Орехи вроде как чернильные, красят рот и остальное. Подкожные рисунки ими делать хорошо. Яиц зато в избытке: воруем у сиринов, алконостов, фениксов и прочей пернатой шушеры. На прокорм и доброе житьё хватает, — деловито объяснил Старки.
— А о предках своих забудь — не выручат. Ходу им сюда нет.
Поезд они кое-как починили: выгнули покорёженное железо голыми руками, загрузили тендер дровами из леса, по новой отполировали бока и физиономию соком незрелых грецких орехов. Водрузили на рельсы с помощью рычагов — мальчишки оказались сильны не по фигуре. Теперь Шмен резво бегал взад-вперёд, но, к облегчению Надежды, не ревел: только — чух-чух-чух — уютно отсекал пар. Привозил детей в тишотах и брючках, среди них, казалось Надежде, были и девочки. Но к ним не добирался ни один — оставались на кромке леса.
И, как по заказу, Надежду сморило. Она ещё чувствовала, как ко рту подносят кружку с чем-то горячим и пряным, стаскивают с плеч рваньё, и нечто, похожее на облачко щекочущих блёсток или пряди тонких золотых волос, окутывает тело. Ласково проникает в складки, щелочки, щекочется в волосах, проливается в мозговые извилины… «Не надо, — хочется сказать пленнице.»
— Чем ты меня опоила, феюшка?«Но уже поздно, и она, несмотря на предельную свою наивность, понимает это, когда в сладкой дрожи сотрясается всё тело. Будто когда лёжа в постели нарочно забываешь пописать и держишься. Пока не пойдёт вверх, стискивая, не распустится книзу, расправляя, сладкая судорога. Тогда с писаниной приходится ждать дальше, пока не отпустит.»
А позже сон, куда более глубокий, настигает, ловит… Опрокидывает на траву… Вновь отверзает хляби… «Я, наверное, чудовище, — думает Надя.»
— Папа не верил, говорил, что в те давние семь лет такого ор-га-зма быть не может, что я не тех книжек начиталась или вообще вру. Но вот ведь они — редкие слова для всего. Тоже из книг? Ужасно«.»
Но прохладные ручки и ножки, всё тело, похожее на сгущённый свет, обволакивают её, оболокают, одевают. Губы влажно приникают к шейной вене. Вместе с дурной кровью пьют тревогу. Даруют покой.
Наступило утро, неожиданное, как все рассветы и туманы близ реки. Надя, не раскрывая глаз, пощупала место рядом с собой — остыло.
— Она всегда так, — пояснил Старки, поднимая девушку за плечи и усаживая.
— Мисси Нимурмур. Налетит, взбаламутит и испарится на непонятное время, а моим парням расхлёбывай.
Есть-пить он гостье не предложил — должно быть, считал, что сама справится. И не от лёгкости в мыслях, вовсе нет: выглядел куда старше, чем в первый раз, и не таким похожим на птицу. Собственно, как и все Пропащие Мальчишки, не говоря о Надежде.
«Им, если они те самые, столько же, сколько и Тинкер, если не больше, — подумала девушка.»
— Фея ведь появилась на свет только благодаря им. И стареть им по-настоящему не удаётся — одна я постарела в эту ночь лет на сто. Называется — набраться опыта«.»
— А как вы обходитесь — не едите разве и не пьёте, как в старом мире? — спросила Надежда на всякий случай.
— Всё тут у нас имеется. Вон ягоды зреют, подальше — жёлуди и орехи, под землёй корни. И воды прямо хоть залейся, — ответил он.
— Тряпки неплохо держатся, хотя в будни приходится лопухами укрываться. С обувью вот никуда, обувь прямо-таки горит. Зато подошвы ног стали как железные.
— Почему она Нимурмур?
— Сама себя так назвала, покровительница наша самозваная. Потому что молчит — и ни мур-мур. Пословица, типа. А что молчит, будучи в постоянных бегах, — о том ни слова.
— Есть такая опера — Лючия Ламермур.
— Ага, звучит вроде похоже, — хмыкнул он.
— И ещё граф Шмен де Фер. Это в честь шевалье Атоса?
— Один из трёх мушкетёров? Да нет. Железная дорога по-французски. Граф железной дороги — догадайся с полпинка. Денди в чёрном цилиндре и с попыткой монокля. Ну?
— Этот… Паровозный.
— Девка-молоток, — одобрил он.
— Ну да, он самый. Работает в паре со своей марухой. Притаскивает ей пленников.
— Ей?
— А на кой они нам самим сдались — тупые да непроваренные! Вот ты шить умеешь? Починять одёжки?
— Никогда, знаешь, не дружила с иголкой.
— Я тоже. Ничего, в здешнюю вечную жару можно всякими лопухами да плетьми перебиться, в смысле связать. Или вообще голяком. А пришить — на то у нас ножики имеются.
И продемонстрировал ей — тонкий, из прозрачного кремня, совсем неплохой работы.
— Зато я умею готовить. Яичницу с колбасой, варёную картошку. Папа выучил, — с лёгким испугом проговорила Надя.
— Это хорошо, да только колбасы здесь не растёт, а клубни и корни все сплошняком ядовитые, понос может прохватить. Ягоды неплохие, хоть на вид и волчьи с вороньими. Орехи вроде как чернильные, красят рот и остальное. Подкожные рисунки ими делать хорошо. Яиц зато в избытке: воруем у сиринов, алконостов, фениксов и прочей пернатой шушеры. На прокорм и доброе житьё хватает, — деловито объяснил Старки.
— А о предках своих забудь — не выручат. Ходу им сюда нет.
Поезд они кое-как починили: выгнули покорёженное железо голыми руками, загрузили тендер дровами из леса, по новой отполировали бока и физиономию соком незрелых грецких орехов. Водрузили на рельсы с помощью рычагов — мальчишки оказались сильны не по фигуре. Теперь Шмен резво бегал взад-вперёд, но, к облегчению Надежды, не ревел: только — чух-чух-чух — уютно отсекал пар. Привозил детей в тишотах и брючках, среди них, казалось Надежде, были и девочки. Но к ним не добирался ни один — оставались на кромке леса.
Страница 5 из 7
