Роковая женщина

И знаешь, когда я видела, как двигается курок, я всем сердцем хотела, чтобы выстрела не было, чтобы был щелчок, как в прошлый раз. Я хотела, чтобы был простой щелчок, хотела только из-за того, чтобы это повторялось снова и снова… — И это повторялось еще пять раз?»

Он был тронут рассказом, и его рука легла на бедро женщины.

— Да. Видимо, я очень сильно хотела, чтобы это продолжалось.

— А N? Он отстал потом?

— Да. Испугался. Он знал, что Миша — третий мой покойник.

Его рука соскользнула в самое приятное в мире ущелье. Направилась к верховьям. К источнику наслаждения. Мизинец, оказавшись в нем, опьянел.

— А где он сейчас?

— Миша? В чистилище, наверное. Он был далеко не ангел, скорее наоборот.

— Нет, Александр Константинович.

Потрогала. Булка черствела на глазах.

— Его срочно вызвали в Москву, приедет только вечером. Ты сможешь остаться у меня до обеда. Но если кто-нибудь увидит тебя здесь или даже рядом с коттеджем, он тебя закажет.

Булку как распарили.

— В самом деле?

— Не сомневайся. Люди, у которых десятки миллионов, с такими, как ты, особо не церемонятся.

— Черт… Мне это нравится. Сладостно спать с такой женщиной и вдвое сладостнее делать это под высоким напряжением. Так, наверное, Миша с тобой спал после очередного выстрела в висок.

— Почему ты меня не любишь? — она не слушала.

— Я тебя люблю, очень люблю… — смешался он.

— Но мне не хочется становиться твоим идеалом, не хочется, потому что не смогу. И еще я — нищий. А ты дорого стоишь.

— Ты просто боишься.

— Стать четвертым?

— Да.

— Вряд ли. Просто я другой человек. Я не стану испытывать оргазм из-за того, что кто-то там будет из-за меня стреляться, ну может, раз другой. Понимаешь, — ты только не смейся, — я чувствую себя мессией. Чуть-чуть Христом, чуть-чуть Буддой, чуть-чуть скрытым имамом шиитов. Короче, я чувствую обязанность что-то сделать. Я совершенно не знаю, что, но чувствую — придет время, когда я один, только я один поимею возможность сделать что-то очень хорошее, что-то спасительное. Что-то такое, что спасет и меня, и кучу других людей. Из-за этого, наверно, у меня нет семьи, нет рядом детей, из-за этого я хожу, неприкаянный.

Сказав, подумал: «Господи, что только человек не скажет, когда у него не стоит!» — Обними меня, скрытый имам… — У меня полный штиль.

— Быть этого не может, — глаза у нее засверкали.

— Спорим, через две минуты ты, опрокидывая мебель, будешь бегать за мной по всему коттеджу?

— С веслом между ног?

— Да. С твердым веслом.

«Да» Ксения сказала, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Через десять минут обнаженный Смирнов, хохоча и опрокидывая мебель, гонялся за ней по коттеджу. Настиг он женщину в ванной комнате.

И тут зазвонил телефон.

Ксения слушала минуту.

Положив трубку, прошептала Смирнову, целовавшему ее груди:

— Звонил охранник. Александр Константинович будет здесь через четверть часа. Уйти без осложнений для меня, да и для себя, ты не сможешь — в это время дворники убирают территорию, а садовники считают наросшие за ночь травинки. И еще кругом телекамеры. У тебя есть десять минут на меня и пять, чтобы спрятаться.

Ровно в восемь утра за Смирновым закрылись тяжелые створки дубового плательного шкафа, стоявшего в спальной. Ключ повернулся на два оборота и исчез в кармане Ксении.

Слава богу, отделение было просторным и вдобавок женским. Он, вытянув ноги, сел на ворох белья — на трусики, чулки, бюстгальтеры, пояса. Сверху свисали комбинации, пеньюары, халаты и халатики.

Все это пахло райски.

Пеньюар, струившийся по лицу, пах ландышами.

Смирнов вспомнил Трошина. «Ландыши, ландыши, ландыши — светлого мая привет».

Вынутый из-под ягодицы бюстгальтер пах поздними фиалками.

«Нет, я все-таки фетишист». Надо почитать, что это означает. Или просто в прошлой жизни был женщиной. Нет, чепуха. Просто мама одевалась так, что все смотрели на нее раскрыв рот. И я в том числе«.»

Когда он вдыхал новомодный французский синтетический запах, пропитавший соскользнувшую на колени ночную рубашку, в дом вошел Александр Константинович.

Евгений Евгеньевич расположился удобнее и стал слушать приглушенные голоса и звуки.

— Здравствуй, милый! — чмок, чмок.

— Что случилось?

— Все в порядке. Просто убежал от дня рождения Павла Степановича. Ты же знаешь, я не люблю дней рождения, не люблю думать о подарке, думать, подойдет ли он по цене и тому подобное… Это так тягостно.

«Жмот», — подумала Ксения и проворковала.

— Завтракать будешь? Ты, наверное, проголодался. Там, в грелке, отбивные.

— Нет, пошли спать, я по тебе соскучился.

— Иди, милый, я сейчас приду…