От Геленджика Смирнов шел не спеша. После ночи, проведенной в злополучном коттедже Бориса Петровича, после игры на жизнь спешить никуда не хотелось, потому что жизнь была везде. Она, выигранная, была впереди, по сторонам и сверху, она была позади…
Добавить в моё избранное
24 мин, 1 сек 10200
— Пошли… — поканючил Александр Константинович — Мне надо заглянуть в ванную.
— Только недолго.
— Я мигом, милый.
Смирнова потянуло в сон. Он уже дремал, когда в голову пришла мысль:
— А вдруг захраплю!? Вот будет кино!
Александр Константинович вошел в спальню, встал посередине. Понюхал воздух. Сморщился.
— Фу, как с утра накурила.
Разделся. Лег в кровать.
— За что ее люблю, так за то, что у нее всегда свежее белье.
Несвежее мятое белье, с пятнами плотской любви, лежало в ногах Смирнова.
Вошла Ксения. Легла. Они обнялись, стали целоваться. Потом раздались характерные звуки. Дует согласованно двигающихся тел, в сопровождении соло матраца.
Через минуту симфония оборвалась.
— Прости, родная… — Милый, ты же всю ночь не спал… Тебе надо отдохнуть.
— Нет, я хочу. Поцелуй его.
— Милый, я не выспалась… Видишь, круги под глазами… — Почему не выспалась?
— Как только заснула, приснилось, что с тобой плохо. Что у тебя сердечный приступ. У тебя действительно все в порядке? Сердце не болит?
— Жмет немного… — Так поспи, а утром все получится.
— Ладно, давай спать. И не отодвигайся, я хочу чувствовать твое тепло. Ты мне как мама.
Стало тихо. Смирнов заскучал. Попытался думать о постороннем. И увидел себя со стороны. Стало противно. «Дожил. Сижу в шкафу, как в анекдоте».
Вспомнив соответствующую историю, заулыбался.
Двое встречаются в пивной напротив входа в чистилище.
— Привет, я — Саша.
— А я — Дима.
— Ты как сюда попал?
— Да уехал в командировку. И на следующий день получил телеграмму от мамы: «Машенька тебе изменяет». Ну, сел на самолет и домой. Приехал поздним вечером совершенно озверевший — Землю бы перевернул, влетаю в прихожую — шарах дипломатом по зеркалу, влетаю в спальню, налетаю на шкапчик, и вон его в открытое окно, потом — в гостиную, а там жена, вся такая домашняя, носки мои штопает. Ну, я и умер от радости. А ты как загнулся?
— Да я в том шкапчике сидел… Потом явился другой анекдот.
Еврей пришел вечером домой. Пошел к шкапчику переодеваться. Открыл. Стал вертеть плечики, рассматривая домашнюю одежду: «Это я не одену. На этом пятно от вчерашнего ужина. Привет, Мойша. А вот самое то».
Александр Константинович закряхтел:
— Дай мне снотворного, без него не засну.
Она поднялась, пошла на кухню.
Вернулась.
Он попил.
Стало тихо.
Через пять минут в скважину вошел ключ.
Повернулся два раза.
И явилась Ксения.
Если бы лицо ее было тревожно, или требовало прощения, он бы удрал. А оно заговорщицки улыбалось.
Она предлагало выкинуть фортель.
Поставить галочку в биографии, которая долго будет греть сердце. Совершить то, чем согреется старость.
Он схватил ее за руку, рванул к себе.
Она оказалась на нем.
Дверца сообщником закрылась.
Они почувствовали себя в гнездышке. В шалаше.
Шкаф был дубовым, и потому не трясся.
Через час Александр Константинович проснулся.
— Ксюша, где ты?
Никто не ответил.
Смирнов и Ксения спали — ночь была бессонной.
Шкаф стоял стеной. Он был мужчиной и не открыл бы дверец и бульдозеру.
Александр Константинович встал, подошел к окну. Посмотрел в окно.
— Она в это время купается… Ну да ладно. Пойду к Ивану Ивановичу, он ждет новостей. Надо его порадовать.
Оделся, ушел.
Дверца шкафа распахнулась.
Свет разбудил любовников. Они стали целоваться. Сначала сонно, потом как в последний раз. Оторвавшись, она сказала:
— Ты иди. Сейчас все на берегу. И живи. Пусть умирают они.
— Договорились.
Смирнов попытался покинуть шкаф.
— Подожди. Ты ведь любил меня? Скажи: «Я любил тебя».
— Я любил тебя, когда мы спали. Тогда ты становилась моей, и я любил. А потом, когда мы садились, ты на диван, я в кресло, я видел другую женщину… — Да, я другая. Но с тобой я становилась не собой. И этой женщины мне часто не хватает.
— Ты и в самом деле хотела, чтобы я умер?
— Да. Я и сейчас хочу. С тобой трудно жить. Даже если ты далеко.
— Твои слова так противоречивы… — Ты меня сделал противоречивой. Ты меня сделал грешницей. Я жила, все происходило, как у всех, а ты пришел, все выведал и сказал, что мои мужчины умирают оттого, что меня не любил отец, не любили родители и я не научилась любить. И еще ты говорил… да что говорить, ты — жесток… — Я это говорил, потому что у тебя есть сыновья… Чтобы ты поняла, что в детей надо вкладывать душу, а то ее не будет.
— И между ними и мной ты влез… — Как это?
— Помнишь, что ты сказал на Новый год, узнав, что из года в год я дарю им одни и те же подарки?
— Только недолго.
— Я мигом, милый.
Смирнова потянуло в сон. Он уже дремал, когда в голову пришла мысль:
— А вдруг захраплю!? Вот будет кино!
Александр Константинович вошел в спальню, встал посередине. Понюхал воздух. Сморщился.
— Фу, как с утра накурила.
Разделся. Лег в кровать.
— За что ее люблю, так за то, что у нее всегда свежее белье.
Несвежее мятое белье, с пятнами плотской любви, лежало в ногах Смирнова.
Вошла Ксения. Легла. Они обнялись, стали целоваться. Потом раздались характерные звуки. Дует согласованно двигающихся тел, в сопровождении соло матраца.
Через минуту симфония оборвалась.
— Прости, родная… — Милый, ты же всю ночь не спал… Тебе надо отдохнуть.
— Нет, я хочу. Поцелуй его.
— Милый, я не выспалась… Видишь, круги под глазами… — Почему не выспалась?
— Как только заснула, приснилось, что с тобой плохо. Что у тебя сердечный приступ. У тебя действительно все в порядке? Сердце не болит?
— Жмет немного… — Так поспи, а утром все получится.
— Ладно, давай спать. И не отодвигайся, я хочу чувствовать твое тепло. Ты мне как мама.
Стало тихо. Смирнов заскучал. Попытался думать о постороннем. И увидел себя со стороны. Стало противно. «Дожил. Сижу в шкафу, как в анекдоте».
Вспомнив соответствующую историю, заулыбался.
Двое встречаются в пивной напротив входа в чистилище.
— Привет, я — Саша.
— А я — Дима.
— Ты как сюда попал?
— Да уехал в командировку. И на следующий день получил телеграмму от мамы: «Машенька тебе изменяет». Ну, сел на самолет и домой. Приехал поздним вечером совершенно озверевший — Землю бы перевернул, влетаю в прихожую — шарах дипломатом по зеркалу, влетаю в спальню, налетаю на шкапчик, и вон его в открытое окно, потом — в гостиную, а там жена, вся такая домашняя, носки мои штопает. Ну, я и умер от радости. А ты как загнулся?
— Да я в том шкапчике сидел… Потом явился другой анекдот.
Еврей пришел вечером домой. Пошел к шкапчику переодеваться. Открыл. Стал вертеть плечики, рассматривая домашнюю одежду: «Это я не одену. На этом пятно от вчерашнего ужина. Привет, Мойша. А вот самое то».
Александр Константинович закряхтел:
— Дай мне снотворного, без него не засну.
Она поднялась, пошла на кухню.
Вернулась.
Он попил.
Стало тихо.
Через пять минут в скважину вошел ключ.
Повернулся два раза.
И явилась Ксения.
Если бы лицо ее было тревожно, или требовало прощения, он бы удрал. А оно заговорщицки улыбалось.
Она предлагало выкинуть фортель.
Поставить галочку в биографии, которая долго будет греть сердце. Совершить то, чем согреется старость.
Он схватил ее за руку, рванул к себе.
Она оказалась на нем.
Дверца сообщником закрылась.
Они почувствовали себя в гнездышке. В шалаше.
Шкаф был дубовым, и потому не трясся.
Через час Александр Константинович проснулся.
— Ксюша, где ты?
Никто не ответил.
Смирнов и Ксения спали — ночь была бессонной.
Шкаф стоял стеной. Он был мужчиной и не открыл бы дверец и бульдозеру.
Александр Константинович встал, подошел к окну. Посмотрел в окно.
— Она в это время купается… Ну да ладно. Пойду к Ивану Ивановичу, он ждет новостей. Надо его порадовать.
Оделся, ушел.
Дверца шкафа распахнулась.
Свет разбудил любовников. Они стали целоваться. Сначала сонно, потом как в последний раз. Оторвавшись, она сказала:
— Ты иди. Сейчас все на берегу. И живи. Пусть умирают они.
— Договорились.
Смирнов попытался покинуть шкаф.
— Подожди. Ты ведь любил меня? Скажи: «Я любил тебя».
— Я любил тебя, когда мы спали. Тогда ты становилась моей, и я любил. А потом, когда мы садились, ты на диван, я в кресло, я видел другую женщину… — Да, я другая. Но с тобой я становилась не собой. И этой женщины мне часто не хватает.
— Ты и в самом деле хотела, чтобы я умер?
— Да. Я и сейчас хочу. С тобой трудно жить. Даже если ты далеко.
— Твои слова так противоречивы… — Ты меня сделал противоречивой. Ты меня сделал грешницей. Я жила, все происходило, как у всех, а ты пришел, все выведал и сказал, что мои мужчины умирают оттого, что меня не любил отец, не любили родители и я не научилась любить. И еще ты говорил… да что говорить, ты — жесток… — Я это говорил, потому что у тебя есть сыновья… Чтобы ты поняла, что в детей надо вкладывать душу, а то ее не будет.
— И между ними и мной ты влез… — Как это?
— Помнишь, что ты сказал на Новый год, узнав, что из года в год я дарю им одни и те же подарки?
Страница 6 из 7
