Роковая женщина

— Помню.

— Так вот, они все слышали. Убирайся, — вытолкнула из шкафа.

Он картинно упал на ковер.

Она не посмотрела.

Он встал, постоял, глядя на женщину, продолжавшую сидеть среди ночнушек.

Оделся.

— Ты знаешь, что должно было случиться с тобой за то, что ты променял меня на свою свинку? — раздалось из шкафа.

— Я все продумала до мелочей.

Он присел перед ней. Отодвинул голубой пеньюар, чтобы увидеть лицо.

Она плакала.

Он вытер ей слезы.

— Что-то я тебя плохо понимаю. Что-то должно было случиться, ты все продумала, а я променял.

— Не дурачься. Ты ведь догадался… — Я догадался? О чем?

— Да у тебя на лице все было написано, что ты догадался… — Что ты хочешь со мной что-то сделать?

— Да! Ты ушел с этими мыслями в туалет, а вернулся на что-то решившимся.

— В туалете мне пришло в голову, что я — параноик. А что ты хотела со мной сделать?

— О, многое! Ты заслужил! Ты догадался, как и почему умер Борис, хотя я врала тебе, много врала. Ты понял, что привело Глеба к гибели, но не стал относиться ко мне с уважением. Я фактически убила двух человек, нет, трех — потом Димон повесился — а ты смотрел на меня как на женщину, которую приятно трахать, и которой нравиться с тобой трахаться. А потом и вовсе променял на морскую свинку. Если бы ты ее выкинул… — Да, я многое из твоей жизни понял, даже на повесть хватило… — Как ты ее назвал?

— «Руслик-Суслик и другие».

— «Другие» — это я?

— В основном — да. Ты должна понимать, что ты для меня одновременно и женщина, и человек. С женщиной я спал, а человека старался понять. И уразумел, что и Борис, и Глеб, и Димон все равно погибли бы. И потому ты — не хладнокровная убийца, а орудие судьбы. И более того, я пришел к мысли, что и Борис, и Глеб и Димон были по отношению к тебе орудиями судьбы. Вы все жили в своем своеобразно искривленном пространстве, Танатосом искривленном, и потому потихоньку друг друга истребляли… — А ты не в этом пространстве живешь?

— Нет. В моем пространстве нет отцов, дающих согласие на убийство сыновей, нет женщин, убивающих мужей, в моем пространстве есть поэты с дынями в руках, поэты, которые ночью о тебя спотыкаются и падают на кулеш, оставленный на завтрак. В моем пространстве есть женщина Ксения, почти есть, потому что она проникла в него одним лишь влагалищем и чуть-чуть левой грудью, под которой я иногда чувствовал сердце… — Трепач! Ты все превращаешь в слова.

Голос был нежным. Точки соприкосновения их миров были определены верно.

— А что ты собиралась со мной сделать? — поцеловал в губы.

— Почему собиралась? Я и сейчас собираюсь.

— Я не секс имею в виду.

— Я тоже.

— Ну так что?

— Я собиралась выдать тебя Александру Константиновичу.

— Выдать?!

— Да. Я помнила, что в августе ты собираешься пройти пешком от Адлера до Ялты. И придумала поймать тебя здесь. Наняла пляжных боев, чтобы не пропустить, если появишься, когда обед или еще что. И ты попался. Все получилось, как я хотела… — Что получилось?

— Все. Охранники тебя видели. А придумала я вот что: на пляже ты увидел меня, воспылал и решил изнасиловать, дождался вечера, проник в дом, спрятался в шкафу… Вы бы оба умерли. Ты и Александр Константинович.

«Черт, опять изнасилование шьют! Что ты с ними поделаешь!» — подумал Смирнов и спросил:

— А почему не так все получилось?

— По глупости. Сначала захотелось побыть с тобой, потом понадеялась, что ты выскочишь из шкафа, когда он начнет меня трахать.

— А у него не получилось, и вместо трагедии получилась комедия.

— Да… И нет. Хочешь, я стану, как ты любишь?

Сердце Смирнова застучало.

Ксения поднялась на кровать, стала на четвереньки. Он не заставил себя ждать.

Через двадцать минут они прощались.

— Я рад, что ты у меня была.

— Я не была. Когда мне захочется лечь с тобой или убить, я тебя найду. А теперь уходи — сейчас явится Александр Константинович.

Она дала ему магнитную карточку и желтую куртку дворника.

Надев ее, он ушел.