Возвращение

Ночью все видится иным, нежели днем. И обычная местность теперь, в темноте, скудно освещенная лунным сиянием, внушала страх. Разросшийся кустарник вдоль дороги зловеще топорщился, ветви так и норовили схватить меня за плащ, оцарапать. Я мог бы идти по середине тракта, чтоб избежать злой растительности, но опасался привлечь внимание разбойников, поэтому старался держаться в тени.

Слева выступила из ночи замшелая стена серого камня. Дорога прилепилась к глухой стене, и пришлось шагать, ощущая на лице холод камня. Не монастырь ли это Сен-Ж*? Я валился с ног от голода и усталости, однако горестные воспоминания заставили придержать шаг, поколебав решимость просить у монахинь ночлега. Прошло двадцать лет, с тех пор как я бежал отсюда, и мать-настоятельница, наверное, отдала Богу душу. Но моя бедная Катерина еще жива, и жива, значит, память обо мне в этих стенах.

В приемной монастыря было светло и тихо. Я плакал и умолял аббатису:

— Мать Мария, клянусь всем святым, что у меня есть: честью, родовым именем, здоровьем матушки, я только попрощаюсь с Катериной. Для меня священны ее желания, и раз она решила удалиться от мира, не стану противиться ее воле, хотя сердце мое разрывается и истекает кровью при мысли о разлуке с Катериной, — я опустился на колени и припал к руке старой аббатисы.

— Я записался на корабль, который сегодня вечером отходит в Испанию. Скорее всего, более я не вернусь на родину. Поэтому умоляю вас, во имя любви, которую, возможно, вы когда-то испытывали, позвольте мне попрощаться с Катериной, последний раз взглянуть в ее нежное лицо… Мать-настоятельница пронзительно смотрела на меня, словно хотела проникнуть мне в самую душу, изведать самые сокровенные мои помыслы. Но я был чист пред нею, и твердо выдержал взгляд матери Марии. Тогда эта строгая и добрая женщина спросила:

— Знаете ли вы, кавалер Амадей, почему Катерина приняла послушничество в нашем монастыре?

— Сие мне неведомо, мать Мария, — ответствовал я.

Она смотрела на меня так же, как, бывало, смотрела матушка, когда меня мальчишкой приводили к ней соседские конюхи или садовники. «Ты действительно не брал яблок?» — спрашивала матушка нежно — и я не мог лгать ее лучистым глазам.

— Клянусь, я не знаю причин, побудивших Катерину уйти в монастырь, отчего еще больше страдаю! — воскликнул я.

— Хорошо, кавалер, я вам верю, — произнесла мать-настоятельница после долгого молчания.

— Я позволю вам свидеться с сестрой Анетт, если вы поклянетесь, что не увезете ее.

Мрачно и вместе с тем твердо я дал требуемую клятву перед распятием. Я сгорал от нетерпения и страсти и в то же время готов был рыдать, полный самой нежной и возвышенной любви, которая когда-либо поселялась в человеческом сердце. В тот момент я чувствовал себя несчастнее Ромео, ибо он хотя бы имел счастие думать, что возлюбленная его мертва. Я же был обречен всю жизнь оплакивать заживо погребенную невесту, ибо не мыслил себе другой женщины в сердце. Да и не существовало другая, подобная Катерине. Елена Прекрасная меркла красотой пред моей бывшей невестой, а кротостью и целомудрием Катерина была подобна Святой Деве.

— Помните, кавалер, вы дали клятву, — произнесла торжественно мать Мария.

— Сестру Анетт сейчас приведут. Снисходя к вашему горю, позволяю вам остаться наедине с послушницей на один час.

Аббатиса вышла. В томлении я слушал, как старинная музыкальная шкатулка играла странную мелодию.

Наконец привели бледную Катерину.

— Можете спуститься в сад, — милостиво разрешила настоятельница и вышла, тихо прикрыв двери.

Катерина стояла неподвижно, опустив тонкие руки, не поднимая глаз. Как дивно хороша была она в монашеском одеянии! Тиха, прозрачна, она напоминала ангела, сошедшего с иконы старинных художников.

Я шагнул и взял ее за руку. Катерина вздрогнула. Слезы заструились из ее чудных глаз.

Зачем ты пришел, Амадей, — прошептала она, и голос ее звучал для меня небесной музыкой.

— Ты же знаешь, как я страдаю… — Катерина, любимая моя! — я поднес к губам узкую ладонь, покрывая поцелуями каждый пальчик.

— Я всего лишь зашел попрощаться. Ты знаешь, как я тебя люблю. Никакая сила на свете не заставила бы меня расстаться с тобой! Но ты решила стать не моей, а Христовой невестой, и я не в силах возражать, ангел мой. Однако жить, зная, что ты рядом и недоступна, мне не по силам. Я бы обязательно попытался похитить тебя. Поэтому, чтобы не мучить себя и тебя, я уезжаю. Сегодня вечером отходит корабль в Испанию, я отплываю на нем. У ворот ждет карета, все вещи собраны; я уезжаю навсегда.

Тогда я говорил искренне, совершенно не подозревая, какие гонения предстоит мне пережить в другой стране, сколько бедствий придется перенести, и наконец подвергнуться преследованиям Инквизиции, этого древнего монстра, еще живого на Иберийском полуострове.