Возвращение

И вот теперь я шагаю родными местами, дрожа от холода, не евши два дня, в надежде добраться до города раньше, чем упаду от усталости. К тому же местечко Шенье издревле славилось свирепыми волками, которые вырезали одиноких путников не хуже, чем разбойники.

— Однако я не удержался, чтобы не зайти и не взглянуть последний раз на твое прекрасное лицо, послушать твой дивный голос. Любишь ли ты меня еще, Катерина? Я так мечтал назвать тебя своей! Не плачь, дорогая, я не держу на тебя зла… Пока я говорил, Катерина становилась все бледнее, так что я даже испугался, не стало ли ей дурно.

— Выйдем в сад? — предложил я, озабоченный ее состоянием.

— Да-да, — Катерина оперлась о мою руку, и сладкая дрожь пронзила меня от ее легкого прикосновения. По холодной лестнице мы спустились в сад.

Я вспомнил, что монастырский сад раскинулся до самого берега Л*, неширокой, но бурной реки. Говорили, что сад был посажен во времена Карла Великого. Так ли, нет ли, но огромные величественные деревья закрывали совершенно солнечный свет, ветви их переплелись, и под сводами их сгустилась вековая тьма. Среди нас, мальчишек, ходили слухи, будто в лесу жили привидения. Считалось особенной доблестью, переплыв Л*, по корням забраться на обрыв и садом добраться до монастырской делянки, где украсть что-нибудь и, вернувшись, хвастаться добычей. И все это, конечно, ночью. Ночи у нас в Шенье глухие, как теперь: луна выглянет не всегда, и в лощинах и среди деревьев гнездится непроходимая темень.

Не говоря ни слова, прогуливались мы по дорожкам по направлению к реке. Над обрывом остановились. Катерина смотрела на быстрые воды, я смотрел на нее, и жалость и отчаяние терзали сердце. «Бедная моя возлюбленная, — думал я с душевным трепетом.»

— Как ты исхудала, ослабла«… Над нами шумели листвой старики деревья, словно бормоча сами себе истории о минувших временах; умиротворение царило вокруг, но в душе не было покоя.»

— Тебе лучше? — тронул я прекрасную Катерину за плечо.

— Тебе не холодно?

Она обернулась, и схватила меня за руку. Впиваясь мне в лицо каким-то безумным, горящим взором, она прошептала испуганно и страстно:

— Увези меня отсюда! Умоляю тебя, Амадей, заклинаю всем, что для тебя свято, нашей любовью, если ты еще не остыл ко мне, — увези! Я боюсь этого места, оно не для меня. Я чувствую, что умру, если останусь здесь одна, без тебя!

Она дышала прерывисто, грудь вздымалась, в глазах стояли слезы.

— Я не смогу прожить и недели, любимый, — шептала она, прижимаясь ко мне, и я страдал, ощущая изгибы ее упругого горячего тела так близко. Охваченный страхом за ее рассудок, я обнял ее, поправил прядь белокурых волос, выбившуюся из-под покрова. Катерина дрожала, как в лихорадке, лицо горело.

— Увези меня! Ты же видишь, я погибаю без тебя. Днем и ночью, во время дел и молитвы могу думать только о тебе, вспоминаю твой голос, твои руки… О, как я мечтала о том дне, когда ты сделаешь меня своей женой!

Она отпрянула от меня, закрыв лицо руками. Я приблизился, не решаясь дотронуться до Катерины.

— Знай, я дышу одной тобой. Но ты избрала для себя путь спасения души, и я не в силах освободить тебя от данных тобою обетов… Я осторожно взял ее руку, прижал к щеке, обнял за талию, притянул к себе. Всегда такая стыдливая и целомудренная, Катерина не сопротивлялась, не избегала ласки. Она всем телом прильнула ко мне, дрожа.

— Я… я бежала чудовищного греха, — запинаясь, молвила она.

— Но я ошиблась в своих силах, ошиблась в себе. Раньше я верила, что мое предназначение — покой духа, чистота, и надеялась сохранить в себе все это. Мечтала быть верной женой и хорошей матерью, мечтала составить твое счастье, и чтобы ты никогда и ни в чем не мог упрекнуть меня. Мою жизнь я мыслила в угождении тебе, выполняя тем самым заповеди Бога нашего Иисуса Христа и матери Его Святой Девы Марии. Но затем… затем я узнала… С каждым словом она возбуждалась все больше; щеки раскраснелись; она предстала моим взорам совсем другой, не такой, какой я ее давно знал — тихой, кроткой девушкой. Какая-то внутренняя страсть пробудилась в ней, наполняла всю ее изнутри, прорываясь в каждом взгляде и в каждом движении. Я испугался этой перемены, и вместе с тем почувствовал ответную страсть. Катерина зажгла меня в своем новом обличии, став прекраснее, желаннее в сотни раз. Я уже сожалел об опрометчивой клятве, данной аббатисе.

Катерина продолжала, то отстраняясь, то вновь приникая ко мне, с возрастающим жаром отвечая на мои объятья:

— Я узнала, Амадей, что моя душа обречена на вечные муки. В этих святых стенах явился мне дьявол и раскрыл мне мою собственную душу. О Амадей, любимый, не бросай меня! Я узрела, что только ты и твоя любовь суть смысл моей жизни, и другой любви нет во мне: ни к Богу, ни к людям.

Она обвила мою шею слабыми руками и зарыдала.