Возвращение

Я ласкал ее, называл всеми нежными словами, какие рождало мое любящее сердце. Но Катерина продолжала прижиматься ко мне, и сквозь камзол я отчетливо чувствовал жар юного прекрасного тела.

— Я умру, — шептала она, целуя меня, — я знаю, ты поклялся матери Марии, что не увезешь меня. Я подслушала, милый. Видишь, какая я стала из-за тебя, — она засмеялась хрипло и стала расстегивать на мне сорочку.

— Возьми меня. Прямо сейчас. Если мне суждено гореть в адском пламени, то я хоть испью до дна чашу греховной любви… Я хотел ее остановить, но не мог. Поддавшись чарам, не сознавая себя, я целовал милую мою и ласкал, и овладел ею… За стеной сейчас шумели, должно быть, те самые деревья, что укрывали тогда наше падение.

Недалеко в лесу раздался заунывный волчий вой, тягучий, как мед. Я прибавил шагу. Лучше подвергнуться малому риску быть узнанным, нежели стать поживой диким зверям. Оружия у меня никакого не было, если не считать маленького ножа для разделки птицы; я прихватил его из трапезной, когда убегал от святых отцов-иезуитов.

Под мертвенным светом луны я вышел к воротам и узнал их. Передо мной высились те же черные глыбы, то же мореное дерево огромных створок, та же ручка — массивное железное кольцо.

Те же, да не те.

Я остановил руку, готовую взяться за молоток, чтобы постучать. Дуб изъеден червями, кольцо иссушено ржой, камни застланы мхом… Запущенный вид монастырских ворот прошел мимо сознания. Я против воли представлял, как выйдет ко мне постаревшая, подурневшая Катерина. Хотя и твердил я себе, что за столько лет она забыла меня, обратилась мыслями к Богу, превратилась в ханжу и выглядит бледной тенью прежней прекрасной девой, — страх встречи обуял разум. Я страшился и забвения — и узнавания, поэтому задержался перед воротами, замкнутыми наглухо, как уста обетом молчания.

По воротам проскользнула тень, и тогда только я взялся за звонок. Волчий вой раздался ближе. Перекрестившись, я опустил молоток на железную пластину раз, другой, третий… И стал ждать, опасливо оглядываясь.

— Кто там? — послышался из-за ворот хриплый мужской голос.

— Мое имя Амарго де Пуэнтевидос, — назвался я испанским именем.

— Я направляюсь в город, но ночь настигла меня. Прошу у вас приюта до утра!

— Это женский монастырь, и я не могу вас впустить, — отозвался глухой голос.

— Иди своей дорогой, путник.

— Вокруг полно разбойников и волков, а у меня нет оружия, — возразил я, взывая к милосердию сторожа.

— Здесь женский монастырь, — повторил сторож.

— Мужчина может ступить в обитель только с разрешения матери-настоятельницы.

— Но, может, вы позволите мне переждать ночь у вас в сторожке? — воскликнул я, понимая, что сторож собирается уходить.

Долгое тягостное молчание было мне ответом. Я собрался уже проклясть злую судьбу свою, как раздался стук засова, и приоткрылась дверца. Высокий обросший волосами мужчина с фонарем в одной руке и пистолетом в другой всматривался в меня, затем пропустил за ворота.

Сначала сторож показался мне совсем старым. Сутулый, седой, худое лицо изъедено морщинами. Но когда он ввел меня к себе, я понял, что ошибся: человек был немногим меня старше. Я решил, что глубокое внутреннее горе вызвало признаки старости. Наверное, горе и теперь еще глодало несчастного, потому что он выглядел угрюмым, погруженным в себя. Взгляд его часто останавливался и как будто уходил внутрь.

Он не представился. Указал мне скамью в углу, кинул на нее старую медвежью шкуру и одеяло и сел у очага в другом конце комнаты.

Я огляделся. Сторожка представляла собой комнату в толще стены, с низким покатым сводом и не заделанными штукатуркой стенами. Потолок был черным от копоти, что вместе со скупым освещением — свеча на столе да остатки огня в очаге — и неприветливостью хозяина создавало гнетущее впечатление. Привыкнув к морским просторам, я чувствовал себя здесь неуютно.

Здесь стоял стол, простой, добротно сколоченный из толстых досок. На столе, помимо свечи, находилась миска с хлебом и кувшин. Я вспомнил, как давно не ел… Около стола стояла другая скамья и два стула. Прочее убранство комнаты составляло развешенное по стенам оружие. Мне показалось, что все оно действующее и содержится в отличном состоянии.

— Простите, — робко спросил я, — не найдется у вас хоть какой-нибудь еды? Я не ел два дня и очень ослаб.

У меня было немного денег, но я берег их, чтобы снять комнату и дожить до первого заработка. В рекомендательном письме капеллана сеньора де ля Фуэнте аббату Пуасси святой отец просил для меня сто экю.

— Я заплачу, — добавил я после некоторого колебания. Притихшие днем боли в желудке обострились при виде хлеба.

Старик покачал головой и указал на стол.

Пока я ел хлеб, запивая водой из кувшина, сторож снял со стены пищаль и начал неторопливо чистить и заряжать ее.