Возвращение

Тогда я бросился в глубь двора, надеясь укрыться в монастыре. В ярком свете луны двор выглядел совершенно запущенным и разрушенным. Преследуемый ордой злобных кусачих тварей, я натыкался на заколоченные двери и ставни, от которых несло могильным холодом.

Я замахал руками, отгоняя летучих мышей, и часть из них тут же вцепилась мне в волосы. Закричав от боли и страха, я кинулся вод черные своды деревьев. Куда угодно, лишь бы скрыться от проклятых летунов!

В сад, который, кажется, уже можно было назвать лесом, мыши не полетели, и я пошел спокойней. На месте стоять было жутко, к тому же следовало выбраться отсюда и поискать другого убежища. У меня дрожали руки и ноги, я постоянно спотыкался. Темно было хоть глаз выколи, я не видел совершенно ничего ни по сторонам, ни под ногами, ни вверху.

Довольно долго пробирался я среди деревьев, искололся и изодрал одежду. Кругом царила тишина, я слышал только собственное тяжелое дыхание, скрип шагов по траве и хруст сучков под сапогами.

Когда я выбился из сил и готов был пасть на землю, впереди мелькнул огонек. Я приободрился. Читая молитвы, я пошел на свет.

Спустя долгое время, исцарапанный, обессиленный, я выбрался на поляну. Из темноты проявилось каменное строение, в котором я не сразу признал часовню. Из окошек лился слабый желтый свет, купол терялся на фоне черных вершин. Перекрестившись, я ступил внутрь.

Маленькое, чисто прибранное помещение пустовало. Везде стояли свечи: перед образами, на подоконниках, на стенах, на постаменте в центре, на полу. Иконы висели высоко, и свет до них не доходил, но там, в золоте рам, я чувствовал направленные на меня строгие, укоряющие взоры. Скамеек не было, поэтому я повалился прямо на пол, чтобы передохнуть.

Спустя какое-то время я встал, чтобы лучше осмотреть место, куда я попал. Можно ли здесь подкрепиться или хотя бы устроить сносный ночлег?

Я обошел часовню кругом, всмотрелся в сумерки рам — и не разглядел ни одного святого.

Снаружи послышался волчий войти. Я кинулся к окну. Выглянул — и в белом свете увидел, что из леса выходят волки — много волков. Они подкрадывались, щеря острые клыки, из раскрытых пастей капала слюна.

За спиной раздался скрежет. Я оглянулся — и замер, прижавшись к подоконнику, спиной ощущая жар свечей. Резная каменная плита на постаменте подрагивала — или мне показалось?

Ноги вросли в пол, и я не мог сойти с места, хотя желал оказаться как можно дальше отсюда. Лунное сияние за моим окном погасло. Из темноты несся тоскливый вой.

Во все глаза я смотрел в центр часовни. Плита задрожала, съезжая в сторону. Между краем плиты и краем постамента появилась черная щель. «Что я сделал тебе плохого, Катерина?» — взмолился я про себя.

Постамент дрогнул — плита упала и раскололась.

В синих клубах пыли передо мной встала она. Она была облачена в саван, лицо ее было таким же белым, но прекрасным и одухотворенным.

— Приди ко мне, любимый, — произнесла она нежно.

— Разлука была нестерпимой, но теперь закончилась. Мы наконец-то вместе и уж больше не расстанемся. Иди сюда.

Катерина протянула ко мне мертвенно бледные руки. Я медленно, словно во сне, шагнул навстречу.

С грохотом за моей спиной распахнулась дверь. Словно что-то упало между мной и Катериной — ее взгляд больше не тянул меня. Я обернулся — и волосы мои встали дыбом. На пороге стоял Рене. Оставшийся глаз его бешено вращался, из другой глазницы так и торчал мой нож, лицо было залито кровью, кровь пятнала одежду и капала на пол.

— Не подходи! — рявкнул брат, нацеливая на меня мушкет.

— Я, я буду вечно с ней в геенне огненной! А ты, ублюдок, ступай на небеса, к папочке!

«Он не мог встать, — пронзила меня мысль.»

— Он мертв. Я убил его!«— Нет, Рене, пожалуйста, не делай этого! — взмолился призрак Катерины, выплывая из могилы.»

— Оставь мне Амадея, оставь единственное утешение среди адских мук, пожалей меня хоть единожды!

Я видел сквозь призрак, как Рене, не откликаясь на мольбы Катерины, отвратительно медленно прикладывает оружие к плечу, наводит… Колени мои ослабели, и я чуть не повалился на пол. Плач призрака доносился до меня как будто издалека.

— Как ты мучил меня притворным гневом, как пугал немилостью Божией, изводил ложью, как овладел ночью моим проклятым телом, как издевался над несчастной, как довел до смертного греха самоубийства — вспомни, — рыдала Катерина и тянула ко мне руки, но не смела приблизиться.

— Вспомни, как двадцать лет ты терзал мою неупокоенную душу… Изуродованное лицо Рене выражало одну мстительную радость.

— Все мы — проклятое семя, — глухо произнес он.

— Я тоже жажду покоя, но найду его лишь в смерти твоего мерзкого любовника. На колени, дьявольское отродье!