Возвращение

«Мы проклятое семя, — эхом отозвалось в голове, и смертный холод пробрал тело.»

— Я обречен!«— Ну же, ну же, — бормотал старик, подходя.»

— Давай, деточка, склони голову и умри с миром. Мертвый расстрига отпустит тебе грехи, и ты голубком порхнешь в жизнь вечную… Рука моя нащупала оконную раму. Дерево под пальцами казалось теплым. Все кружилось перед глазами, приближающиеся мертвец и призрак сливались в ярком свете свечей в темное расплывчатое пятно. «Мы все обречены!» Перед глазами вдруг появился черный металлический кружок.

— Нет! — тоненько крикнула Катерина.

Слабеющими пальцами я рванул окно и перевернулся через подоконник. «Господи, помилуй, Господи, помилуй!» — бормотал я, перевернулся и пополз прочь, цепляясь за корни и песок. Кое-как приподнявшись, пополз на карачках, встал и побежал. Земля шаталась под ногами.

С рычание и воем из темноты выскочили звери. Я слышал их дыхание, видел горящие глаза, но продолжал бежать.

— Стой, ублюдок! — донеслось от часовни. Громыхнул выстрел. Пригнув голову, я из последних сил передвигал ноги, чувствуя кругом волчий дух, но почти уже ничего не видя. Боль обожгла бедро: зверь прыгнул и клацнул зубами по ноге. Я схватился за рану; под пальцами расплывалось теплое липкое.

Сзади послышался крик Рене и волчий рык. Звери вдруг отстали от меня. Снова закричал Рене — яростно и зло. «Спаси и сохрани», — стучало в голове. Подволакивая ногу, я тащился вперед.

Чернота вокруг рассеивалась; между поредевшими деревьями выступило просветлевшее небо, контуры берегов, далекий горизонт. Под побледневшими звездами нежно-фиолетовым краем обозначился восток.

Я упал в траву на самом краю обрыва. Сердце колотилось о ребра, грудь болела, ныла рана, ноги вовсе отнялись. Вдруг стало тихо, будто деревья поглотили все звуки, похоронили в себе.

«Мы проклятое семя», — вспомнилось мне. Значит, я обречен на такое же неприютное скитание после смерти, как Рене и Катерина. Значит… Значит… Я не знал, что должно быть дальше. Собрав силы, подтянув кровоточащую ногу, я встал на колени и сложил руки, как в детстве, когда молился перед сном с матушкой. «Боже, — подумал я, потому что говорить уже не мог.»

— Боже, ты все знаешь, а я не знаю ничего. Сделай же так, чтобы я по несовершенному разумению своему не нарушил волю Твою«.»

Наверное, волки остались, чтобы растерзать Рене. Значит, скоро доберутся и досюда. И Катерина придет и найдет меня. И брат вновь встанет, мертвый, по мою душу. Значит, легче самому — раз я все равно обречен. Все равно.

Тонкая голубая полоска разделила небо и землю; на том берегу пискнула, пробуждаясь, какая-то пичуга; — мир открывал глаза.

Ноги заледенели, пальцы на руках с трудом сгибались. «Иди навстречу им, твоим несчастным брату и сестре, и погибни с ними», — сказал я себе. Кое-как встал, скинул камзол, из-за ворота рубашки вынул крестик и попытался в синих сумерках разглядеть Спасителя.

Из-за деревьев поднялся долгий, протяжный, заунывный вой. Холодок пробежал по ногам, и сквозь ветви мне показался плывущий сюда туманный призрак. Призрак протягивал руки и звал, звал… Рывком я сдернул крест с шеи, положил на камзол оборванную цепочку, тускло блеснувшую в рассветной мгле. И прыгнул с обрыва.

Шум реки заложил уши. Вода казалась то горячей, то ледяной. Волны захлестывали лицо, течение крутило меня, но я упорно греб. Я пока жив, и этого достаточно, чтобы жить.

Еще не рассвело, но уже светало. Бурная вода мелькала серой, синей и черной в изломах волн и на гребнях блестела.