Лампочка замигала и погасла. — Черт! — выругался Рустам…
Добавить в моё избранное
23 мин, 35 сек 7269
И когда я готов был сломя голову бежать теперь уже по деревне — прочь от этого расплывшегося, промасленного блина, слепящего отвыкшие от света глаза, — оставив далеко позади чернеющий лес, по неведомой причине брошенные дома, пятно отлетело в сторону, неожиданно обнаружив за собой изможденного человека.
Он медленно брел по глубокому снегу, то и дело спотыкаясь, норовя ухнуть носом в один из сугробов. Или, того хуже, налететь на одно из ветвистых деревьев и сильно исцарапать лицо, а, может быть, даже выколоть глаз, в чем совсем уж мало приятного. Однако из раза в раз человек каким-то чудом удерживал равновесие, словно некто огромный поддергивал его за шкирку точно уткнувшегося в стену слепого котенка. А котенок удивленно мотал головой, нюхал незнакомый воздух и тыкал во тьму фонарем.
— Рустам?! — удивленно воскликнул я, всматриваясь в сильно похудевшее и побелевшее со времени последней встречи лицо.
— Господи, Рустам! Не может быть! Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! Рустам! Дай я тебя обниму, мой милый друг! Дай я тебя расцелую, Рустам! Черт, где ты раздобыл фонарь?! Да это и не важно, мой старый добрый Рустам! Улыбнись же! Улыбнись! Ты посмотри на меня, Рустам, и попытайся улыбнуться еще шире! Ну, кто кого?!
Я повторял и повторял его имя, и на душе становилось неимоверно легко, как после кросса на сорок километров. Снова захотелось упасть в снег, но теперь уже не от безысходности, а из-за великой радости. Я бросился к Рустаму и крепко-крепко обнял его за твердые широкие плечи; хлопал по могучей спине, отбивая от нее куски льда, ерошил густые темные волосы, теребил его будто ватную куклу с тяжелой фарфоровой головой. А голова и вправду болталась из стороны в сторону, отваливалась назад, но каждый раз возвращалась на прежнее место со звонким щелчком. И я тоже норовил погромче щелкнуть языком, чтобы Рустаму не было так обидно, не было настолько стыдно за испорченную шею, за непослушную, тяжелую голову с отвратительной раной через все лицо, за новоявленную «заячью губу», с шипением выпускающую горячий воздух и разбрызгивающую вокруг черные тягучие слюни… — По-оигра-аем? — отвратительно писклявым голосом спросил он и глупо улыбнулся.
— Ты-ы не хо-очешь игра-ать?
Сердце бешено заколотилось, и я отпрянул от Рустама, со страхом глядя в его остекленевшие глаза.
— По-оигра-аем? — повторил он, плаксиво скривив губы.
— По-очему ты-ы не хо-очешь игра-ать? Отве-еча-ай!
Подняв над головой фонарь, Рустам судорожно всхлипнул. Он стоял так не меньше минуты, бледный, похожий на оплывшую восковую фигуру с проковырянными иголкой глазами, массивным каплевидным носом и растекшимся ртом; потом молча, почти без замаха, бросил фонарь в снег и начал яростно, отдаваясь делу со всей душой, топтать его ногами. И тогда я увидел, как снег под его ботинками начал искриться — маленькие красные точки в одно мгновение окружили нелепо выплясывающего передо мной человека, поползли вверх по штанам и переметнулись на куртку. А Рустам все плясал и плясал, не замечая юрких язычков пламени, нетерпеливо пожирающих одежду. Он размахивал горящими руками, рисовал в воздухе узоры, подобные тем, что рисуют мальчишки выхваченной из костра палкой, которой незадолго до этого был повержен неумелый противник, ни толики не смыслящий в настоящем фехтовании. Он беспрерывно щелкал шеей, но голова давным-давно перестала вставать на место и только билась и билась о плечи. Он весело смеялся неизменным отвратительно-писклявым голосом, давая эху новую пищу для забавы.
И в тот момент я побежал.
Сквозь кусты, через забор, раздирая о гвозди одежду, как не бегал никогда в жизни и, наверное, уже не побегу. Ведь правильно некогда говорила Ида: быстрее всего мы бежим от самых лучших друзей. И не важно, что она имела в виду совсем другое, главное — она оказалась права. Как и в последний раз, когда не пошла за мхом в насквозь промороженный лес, когда осталась лежать в уютной кровати без риска наткнуться на старика… И останься мы тогда вчетвером, все могло бы быть по-другому.
Я бежал и видел укутанного в одеяло Рустама с горячей чашкой в руках. Он то задумчиво хмурился, то весело улыбался, заслышав одну из Жениных реплик, то начинал клевать носом, и чашка вот-вот норовила выскользнуть из расслабленных пальцев. Затем он вдруг очутился на улице: с необычайной ловкостью застегивал крепления на лыжах, ворчал, что, мол, давно пора обновить знаки, а не трясти голой задницей перед оскаленными волчьими мордами; шел впереди и прокладывал для остальных лыжню, время от времени оборачиваясь, проверяя, как там Ида. И еще он кричал — далеко за деревьями, в густой непроглядной тьме, — звал на помощь, и я никак не мог его догнать… Очнулся я в незнакомом доме. На полу под разбитыми окнами толстым слоем лежал снег. Входная дверь была заколочена длинными занозистыми досками, служившими ранее то ли забором, то ли частью чего-то большего, и, для пущей верности, подперта тяжелым дубовым столом с водруженными на него пузатыми мешками.
Он медленно брел по глубокому снегу, то и дело спотыкаясь, норовя ухнуть носом в один из сугробов. Или, того хуже, налететь на одно из ветвистых деревьев и сильно исцарапать лицо, а, может быть, даже выколоть глаз, в чем совсем уж мало приятного. Однако из раза в раз человек каким-то чудом удерживал равновесие, словно некто огромный поддергивал его за шкирку точно уткнувшегося в стену слепого котенка. А котенок удивленно мотал головой, нюхал незнакомый воздух и тыкал во тьму фонарем.
— Рустам?! — удивленно воскликнул я, всматриваясь в сильно похудевшее и побелевшее со времени последней встречи лицо.
— Господи, Рустам! Не может быть! Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! Рустам! Дай я тебя обниму, мой милый друг! Дай я тебя расцелую, Рустам! Черт, где ты раздобыл фонарь?! Да это и не важно, мой старый добрый Рустам! Улыбнись же! Улыбнись! Ты посмотри на меня, Рустам, и попытайся улыбнуться еще шире! Ну, кто кого?!
Я повторял и повторял его имя, и на душе становилось неимоверно легко, как после кросса на сорок километров. Снова захотелось упасть в снег, но теперь уже не от безысходности, а из-за великой радости. Я бросился к Рустаму и крепко-крепко обнял его за твердые широкие плечи; хлопал по могучей спине, отбивая от нее куски льда, ерошил густые темные волосы, теребил его будто ватную куклу с тяжелой фарфоровой головой. А голова и вправду болталась из стороны в сторону, отваливалась назад, но каждый раз возвращалась на прежнее место со звонким щелчком. И я тоже норовил погромче щелкнуть языком, чтобы Рустаму не было так обидно, не было настолько стыдно за испорченную шею, за непослушную, тяжелую голову с отвратительной раной через все лицо, за новоявленную «заячью губу», с шипением выпускающую горячий воздух и разбрызгивающую вокруг черные тягучие слюни… — По-оигра-аем? — отвратительно писклявым голосом спросил он и глупо улыбнулся.
— Ты-ы не хо-очешь игра-ать?
Сердце бешено заколотилось, и я отпрянул от Рустама, со страхом глядя в его остекленевшие глаза.
— По-оигра-аем? — повторил он, плаксиво скривив губы.
— По-очему ты-ы не хо-очешь игра-ать? Отве-еча-ай!
Подняв над головой фонарь, Рустам судорожно всхлипнул. Он стоял так не меньше минуты, бледный, похожий на оплывшую восковую фигуру с проковырянными иголкой глазами, массивным каплевидным носом и растекшимся ртом; потом молча, почти без замаха, бросил фонарь в снег и начал яростно, отдаваясь делу со всей душой, топтать его ногами. И тогда я увидел, как снег под его ботинками начал искриться — маленькие красные точки в одно мгновение окружили нелепо выплясывающего передо мной человека, поползли вверх по штанам и переметнулись на куртку. А Рустам все плясал и плясал, не замечая юрких язычков пламени, нетерпеливо пожирающих одежду. Он размахивал горящими руками, рисовал в воздухе узоры, подобные тем, что рисуют мальчишки выхваченной из костра палкой, которой незадолго до этого был повержен неумелый противник, ни толики не смыслящий в настоящем фехтовании. Он беспрерывно щелкал шеей, но голова давным-давно перестала вставать на место и только билась и билась о плечи. Он весело смеялся неизменным отвратительно-писклявым голосом, давая эху новую пищу для забавы.
И в тот момент я побежал.
Сквозь кусты, через забор, раздирая о гвозди одежду, как не бегал никогда в жизни и, наверное, уже не побегу. Ведь правильно некогда говорила Ида: быстрее всего мы бежим от самых лучших друзей. И не важно, что она имела в виду совсем другое, главное — она оказалась права. Как и в последний раз, когда не пошла за мхом в насквозь промороженный лес, когда осталась лежать в уютной кровати без риска наткнуться на старика… И останься мы тогда вчетвером, все могло бы быть по-другому.
Я бежал и видел укутанного в одеяло Рустама с горячей чашкой в руках. Он то задумчиво хмурился, то весело улыбался, заслышав одну из Жениных реплик, то начинал клевать носом, и чашка вот-вот норовила выскользнуть из расслабленных пальцев. Затем он вдруг очутился на улице: с необычайной ловкостью застегивал крепления на лыжах, ворчал, что, мол, давно пора обновить знаки, а не трясти голой задницей перед оскаленными волчьими мордами; шел впереди и прокладывал для остальных лыжню, время от времени оборачиваясь, проверяя, как там Ида. И еще он кричал — далеко за деревьями, в густой непроглядной тьме, — звал на помощь, и я никак не мог его догнать… Очнулся я в незнакомом доме. На полу под разбитыми окнами толстым слоем лежал снег. Входная дверь была заколочена длинными занозистыми досками, служившими ранее то ли забором, то ли частью чего-то большего, и, для пущей верности, подперта тяжелым дубовым столом с водруженными на него пузатыми мешками.
Страница 6 из 7
