Орлиные когти

— А вдруг лихие люди набегут? — жалобно спросил он.

— А ты о лихих людях в этих краях слыхивал?

— Не, — признался Тришка.

— Токмо… И он запнулся, призадумавшись, как бы истолковать собственную тревогу.

— Откуда лихие люди на земле у такого барина, — процедил Николай. «Лишь бы сам барин не нагрянул» — прибавил он про себя, но вслух этого говорить не стал, чтобы не напугать Тришку еще сильнее. И когда тот предложил костер, от греха подальше, не разводить, чтобы дымом никого не накликать, охотно согласился.

Небо быстро темнело. Еле уловимый ветерок пригибал верхушки густых трав, и казалось, будто луг, склонив светлогривую голову, приглядывается к кому-то, приближающемуся из леса.

Тришка выпряг лошадь, стреножил ее и пустил пастись. Потом занялся ночлегом для барина и для себя: добежал до леса, наломал еловых лап и рысцой, то и дело оборачиваясь через плечо, прибежал назад.

— Что, лешего увидал? — попытался пошутить Николай, которому и самому было слегка не по себе.

Тришка торопливо перекрестился и раскидал еловые ветки по траве. Николай набросил на лапник чуйку и вытянулся среди высокой травы.

«И чего я всполошился?» — спрашивал он себя.«Мало ли про кого какие слухи ходят».

Наверное, истории о без вести сгинувших людях не казались бы такими правдоподобными и жуткими, не запомни Николай так живо то лицо, похожее на львиную маску, и пронзительный взгляд синих глаз. Наружность, конечно, и подшутить порой любит, и все же про одних подобным слухам не поверишь, а про других узнаешь — и рука сама тянется осенить крестным знамением.

Трава бесшумно покачивалась над головой, медленно растворяясь в чернеющей глуби неба. Ветерок вскоре стих, и даже лес в отдалении будто дремал в неподвижности. Веки потяжелели, и Николай сам не помнил, как его сморил сон.

Проснулся он, когда над ним сквозь стебли травы мерцали звезды. В первые мгновения он сам бы не мог сказать, что его разбудило. Сонно мигая, Николай поднял голову, и только тогда уловил странный звук, доносящийся неведомо откуда.

Это был тихий стон — не слабый изначально, но будто приглушенный расстоянием или какой-то преградой. Николай сел рывком, и в тот же миг рядом кто-то хрипло вскрикнул. В свете звезд над травой поднялась всклокоченная голова.

— Барин! — послышался жалобный голос Тришки.

— Барин, ну и напужался-то я!

— Ты что это? — вырвалось у Николая. Отчаянно хотелось найти простое, обыденное объяснение происходящему — вроде ночного кошмара, заставившего Тришку застонать во сне. Но Николай уже понимал, что обмануть себя не удастся. Тришка медленно поднимался на ноги, а жуткий звук не смолкал.

Вокруг стонала земля.

— Ба-арин! — заблеял Тришка, пятясь к хозяину.

Николай вскочил. Луг мягко золотился в звездном свете. Лес застыл неподвижной темной громадой. И над всем этим полз тихий зловещий звук, словно поднимающийся из преисподней.

— Зверь? — как будто не своим, надломившимся голосом произнес Николай, уже понимая, что и это объяснение не сгодится: стон, полный отчаяния и тоскливого призыва, мог сорваться только с человеческих уст.

— А-а-а! — тоненько заблажил Тришка, валясь на колени и истово крестясь.

Николай сорвался с места и бросился к бричке. Скользнул по краю моста, едва не сорвавшись в темноте, ухватился за задок повозки, и, не обращая внимания на треск, рванул что было сил.

Без толку.

— Запрягай! — закричал Николай, вцепившись в спинку сиденья.

— Живо запрягай, говорю!

Тришка вскочил на ноги. Никогда еще не доводилось ему запрягать лошадь так споро, да еще в потемках.

— Ну! — крикнул Николай, и, едва Тришка потянул лошадь вперед, налег на повозку со всей силой отчаяния.

Доски затрещали, полетели щепки, и бричка выкатила на уцелевшие доски.

Тришка метнулся было на козлы, но Николай за руку оттащил его обратно.

— Стой! Собери все! — крикнул он.

Собирать было особенно нечего: чуйка да рогожа. Но Николай не хотел оставлять здесь ни малейшего своего следа. Ему мерещилась какая-то невнятная когтистая тень с вытянутой клыкастой мордой, которая учуяла бы его и поползла вдогонку до самой Москвы, до уютного замоскворецкого домика с яблочным садом. Даже лапы еловые Николай разбросал ногами, и все это — под неумолчный тоскливый плач, дрожащий над ночным полем.

Забросив вещи на сиденье, Николай и Тришка запрыгнули в бричку так поспешно, точно стонущая земля обжигала им ноги. Под отчаянное тришкино «Н-но!» лошадь рванула с места.

Николай и сказать не успел, что не надо сворачивать в лес: Тришка и сам шарахнулся от тропы, уходившей в непроглядный мрак, и погнал лошадь кружным путем. Так всегда оставался выбор: свернуть под защиту деревьев или, наоборот, умчаться на просторы луга, потянись к ним какое лихо.