Мне точно не доводилось прежде путешествовать третьим классом. Если бы не настоятельная потребность, я и не взглянул бы в сторону пропахших углем вагонов на расшатанной ржавой рельсе, которые, звеня и дребезжа, тащились над моей головой.
Добавить в моё избранное
22 мин, 43 сек 9811
Подняв ворот пальто и надвинув поглубже шляпу, я продолжил взбираться по решетчатой лестнице, с каждым шагом ощущая, как сгущается и теплеет ветер с побережья, к привычному дыму все явственнее добавляются едкие примеси заводских выбросов. Сектор насосных фильтров, стеклянных лифтов и многоквартирных домов среднего класса остался тремя уровнями ниже. Еще дальше были герметично задраенные транспортные галереи, торговые центры, казино и роскошные виллы с фантасмагорическими пейзажами вместо окон — они терялись во мраке нижних этажей, за толстыми люками шлюзов, стальными переборками, и пропуском туда служило гораздо больше циклей, чем лежало нынче у меня в кармане.
Обещал себе не смотреть назад, но не удержался от взгляда через перила. По спине продрало холодком: в рваных клубах смога боковое зрение уловило быстрое движение. Из-за непроглядных пятен тьмы нечто — или некто — беззвучно приближалось. Сердце толкнулось в ребра, остро засосало под ложечкой.
Нет. Это только игра воображения. Не сейчас, не так скоро.
Открытые верхние уровни, выстроенные из обрезков металлопрофиля, ржавой арматуры и отходов прокатной промышленности поскрипывали на ветру, качались пятна зеленовато-бурого света — газовые фонари. Пальцы мелко дрожали, и только усилием воли я сумел подавить желание бегом броситься вверх по шаткой лестнице. Над верхней губой выступил пот.
Время от времени по телеграфу вниз, в город, приходили новости о том, что паровой вагон сошел с рельса и упал на квартал жестяных лачуг, угольный фильтр или конденсаторную станцию. Или обрушились стропила в цехе старого химкомбината. А в лазарете и без того не хватает мест для больных чахоткой, поэтому раненых размещают прямо на крыше, под дождем.
Тогда Эдик несколько раз скорбно, мелко кивал, откладывал карты и наливал в стакан чистой, неразбавленной водки.
— Это ведь тоже люди, Русланчик, хоть им и не слишком повезло в жизни. Знаешь ли ты, чего стоит заработать три-четыре цикля за смену у парогенератора, на открытом воздухе? Э-э, не знаешь, — говорил он мне с грустью, и его рыжие напомаженные усы теряли свою щегольскую твердость, печально обвисали, а тонкие пальцы рассеянно теребили цепочку часов, то вынимая их из кармашка жилета, то вновь пряча.
Я пожимал плечами, но принимал второй стакан. Мы выпивали. Сдавая карты, задумывался: а стоит ли оно того — отпахать десять часов за пару циклей? Ясно, не стоит, но приятно на минуту вообразить себя человеком из железа и угольной пыли: бесстрастным и безмятежным. Каким еще бывает тот, кому нечего терять? В этом смысле жителю трущоб можно даже позавидовать: ему не страшны проржавевшие лестницы и вагоны, скрипящие несмазанными шарнирами, не страшны тени прошлого, поднимающиеся след в след по ветхим ступеням. Хотел бы я хоть иногда смотреть на мир так же.
Только мне-то есть что терять!
Я нащупал в кармане измятый лист бумаги, извлек его и развернул под пляшущим на ветру лучом. Я знал каждый штрих — собственно, сам же и написал записку. Но сознание требовало посмотреть еще и еще раз, цеплялось за чернильные буквы, словно за якорь, единственно надежную опору в океане хаоса.
«Валентина. Солнечная, 5».
Станционная платформа оказалась на удивление полна. Угрюмую толпу рабочих чемоданами расталкивали хорошо одетые люди с нижних уровней. Их было легко отличить по светлой коже без въевшейся в морщинки пыли и выражению сдерживаемой брезгливости. Я с любопытством осмотрел змеящуюся очередь в кассу и ухмыльнулся, шагая вперед.
Так. Жирный носатый человечек в клетчатой кепке и респираторе, который перегородил саквояжем всю площадку перед забранным решеткой окошком, меня точно не пропустит. Этот сам через кого хочешь перепрыгнет, но будет первым на раздачу.
Две воинственного вида старухи с зонтиками, в ветхих, накрахмаленных до картонной твердости кружевных воротничках и штопаных вуалях. Они полны решимости отстаивать свое место; чуть зацепи — не оберешься визгу. Но почти наверняка уступят, если найти правильный подход. Стоит взять на заметку. Однако отправление вагона — уже вот-вот, а их убалтывать наверняка придется долго.
Серая от пыли изможденная женщина, вроде бы еще молодая, но с заметной сединой в гладком узле волос прижимает к себе девочку лет пяти. Обе одеты в грубое полотно, у обеих пугливые, сухие лица. Странно, что именно им удалось прорваться сквозь плотные ряды обеспеченного класса дальше других уроженцев верхнего уровня. Впрочем, удивляться долго не приходится: девочку вдруг начинает шатать от слабости, ее грязная головка с тщательно заплетенными косичками запрокидывается, открывая тонкую шею и бескровные черты. Мать молча подхватывает больную дочь на руки и сжимает зубы. В ее глазах острый, надломленный кристаллический блеск: страх и отчаянная решимость.
О нет, к ним не стоит и подступаться. Это — озверевшая самка, которая пока еще сдерживается, но уже с трудом.
Обещал себе не смотреть назад, но не удержался от взгляда через перила. По спине продрало холодком: в рваных клубах смога боковое зрение уловило быстрое движение. Из-за непроглядных пятен тьмы нечто — или некто — беззвучно приближалось. Сердце толкнулось в ребра, остро засосало под ложечкой.
Нет. Это только игра воображения. Не сейчас, не так скоро.
Открытые верхние уровни, выстроенные из обрезков металлопрофиля, ржавой арматуры и отходов прокатной промышленности поскрипывали на ветру, качались пятна зеленовато-бурого света — газовые фонари. Пальцы мелко дрожали, и только усилием воли я сумел подавить желание бегом броситься вверх по шаткой лестнице. Над верхней губой выступил пот.
Время от времени по телеграфу вниз, в город, приходили новости о том, что паровой вагон сошел с рельса и упал на квартал жестяных лачуг, угольный фильтр или конденсаторную станцию. Или обрушились стропила в цехе старого химкомбината. А в лазарете и без того не хватает мест для больных чахоткой, поэтому раненых размещают прямо на крыше, под дождем.
Тогда Эдик несколько раз скорбно, мелко кивал, откладывал карты и наливал в стакан чистой, неразбавленной водки.
— Это ведь тоже люди, Русланчик, хоть им и не слишком повезло в жизни. Знаешь ли ты, чего стоит заработать три-четыре цикля за смену у парогенератора, на открытом воздухе? Э-э, не знаешь, — говорил он мне с грустью, и его рыжие напомаженные усы теряли свою щегольскую твердость, печально обвисали, а тонкие пальцы рассеянно теребили цепочку часов, то вынимая их из кармашка жилета, то вновь пряча.
Я пожимал плечами, но принимал второй стакан. Мы выпивали. Сдавая карты, задумывался: а стоит ли оно того — отпахать десять часов за пару циклей? Ясно, не стоит, но приятно на минуту вообразить себя человеком из железа и угольной пыли: бесстрастным и безмятежным. Каким еще бывает тот, кому нечего терять? В этом смысле жителю трущоб можно даже позавидовать: ему не страшны проржавевшие лестницы и вагоны, скрипящие несмазанными шарнирами, не страшны тени прошлого, поднимающиеся след в след по ветхим ступеням. Хотел бы я хоть иногда смотреть на мир так же.
Только мне-то есть что терять!
Я нащупал в кармане измятый лист бумаги, извлек его и развернул под пляшущим на ветру лучом. Я знал каждый штрих — собственно, сам же и написал записку. Но сознание требовало посмотреть еще и еще раз, цеплялось за чернильные буквы, словно за якорь, единственно надежную опору в океане хаоса.
«Валентина. Солнечная, 5».
Станционная платформа оказалась на удивление полна. Угрюмую толпу рабочих чемоданами расталкивали хорошо одетые люди с нижних уровней. Их было легко отличить по светлой коже без въевшейся в морщинки пыли и выражению сдерживаемой брезгливости. Я с любопытством осмотрел змеящуюся очередь в кассу и ухмыльнулся, шагая вперед.
Так. Жирный носатый человечек в клетчатой кепке и респираторе, который перегородил саквояжем всю площадку перед забранным решеткой окошком, меня точно не пропустит. Этот сам через кого хочешь перепрыгнет, но будет первым на раздачу.
Две воинственного вида старухи с зонтиками, в ветхих, накрахмаленных до картонной твердости кружевных воротничках и штопаных вуалях. Они полны решимости отстаивать свое место; чуть зацепи — не оберешься визгу. Но почти наверняка уступят, если найти правильный подход. Стоит взять на заметку. Однако отправление вагона — уже вот-вот, а их убалтывать наверняка придется долго.
Серая от пыли изможденная женщина, вроде бы еще молодая, но с заметной сединой в гладком узле волос прижимает к себе девочку лет пяти. Обе одеты в грубое полотно, у обеих пугливые, сухие лица. Странно, что именно им удалось прорваться сквозь плотные ряды обеспеченного класса дальше других уроженцев верхнего уровня. Впрочем, удивляться долго не приходится: девочку вдруг начинает шатать от слабости, ее грязная головка с тщательно заплетенными косичками запрокидывается, открывая тонкую шею и бескровные черты. Мать молча подхватывает больную дочь на руки и сжимает зубы. В ее глазах острый, надломленный кристаллический блеск: страх и отчаянная решимость.
О нет, к ним не стоит и подступаться. Это — озверевшая самка, которая пока еще сдерживается, но уже с трудом.
Страница 1 из 7
