Мне точно не доводилось прежде путешествовать третьим классом. Если бы не настоятельная потребность, я и не взглянул бы в сторону пропахших углем вагонов на расшатанной ржавой рельсе, которые, звеня и дребезжа, тащились над моей головой.
Добавить в моё избранное
22 мин, 43 сек 9813
Она готовая зубами рвать других претендентов на заветное место в вагоне. И старухам с носатым господином не поздоровилось бы, если б остатки здравого смысла не подсказывали женщине, что билетов хватает. Пока хватает.
А вот дальше — элегантная молодая пара, возможно, супруги, или жених с невестой. Девушка в красном капоре заметно нервничает, постоянно оглядывается, с изумлением рассматривая торчащие из-за хлипких перил трубы, остовы подъемных кранов, потрескавшиеся крыши.
— Я боюсь, Мишенька. Мы точно успеем? — шепчет она своему полноватому спутнику в плаще с пелериной и котелке, крепко держась за его локоть.
— Здесь так ужасно!
Тот с улыбкой поворачивается к ней, ободряюще хлопает по руке затянутой в перчатку ладонью. На гладко выбритом лице посверкивают очки. Он двигается с уверенностью человека, перед которым все двери распахиваются прежде, чем оказываются им замечены. Как будто, до меня даже доносится терпкий запах «L» jenyualles«, хотя, конечно, это снова шутит шутки воображение: прогорклый уксусный дух смога перебьет любой, даже самый дорогой аромат.»
— Положись на меня, Эмма, — успокаивает молодой человек.
Они беседуют тихо, но наметанный слух улавливает каждое слово. За парой стоят в очереди еще какие-то пассажиры, но меня уже не интересуют.
— Не может быть! Михаил! — громко и радостно удивляюсь я.
— Какими судьбами? А это — неужели та самая Эмма, о которой мы столько слышали?
Молодой человек вздрагивает, но, разглядев меня, слегка расслабляется. Я — не тот, кого он опасался увидеть. Облегчение и вежливость не позволяют ему сразу заявить «я вас не знаю»:
— Э-э, мы встречались?
— Ты в самом деле не помнишь? — огорчаюсь.
— Я Руслан. Ну? Клуб «Платина», недель так… постой, сколько же? Кажется, вчера было. И когда только время проходит? Не успеешь оглянуться. Так ведь и жизнь просвистит — не заметишь… Беспроигрышный вариант. Все, кто живет в нижнем городе, хоть иногда, но бывают в «Платине». Встретить знакомого по клубу — все равно, что приятеля. Главное — не делать пауз, не позволять задать лишний вопрос.
Такой простой рецепт. Вот, скажем, эта полоумная женщина из трущоб — вместо того чтобы всю жизнь драться за каждый глоток воздуха, ей стоило бы подружиться с барышней Эммой. Или устроить отцом своей дочери Мишеньку. Не умолять, ни в коем случае: мольбы никогда никого не трогают. Всего лишь позволить платить. Что, не смогла бы? Да легко. Дело в том, что люди больше всего на свете любят заблуждаться.
Банк срывает тот, кто не мешает другим обманывать самих себя.
Вот уже в высокомерном взгляде Михаила появляется понимание и даже, как будто, узнавание. Еще бы, таких парней, как я, в закрытых заведениях всегда предостаточно: высоких, подвижных, знакомых со всеми сразу, то небрежно сорящих деньгами, то живущих за счет приятелей. Не все способны разглядеть за привычкой к мотовству голодные глаза и холодную расчетливость людей, слишком хорошо знающих цену одного цикля. Особенно трудно это распознать таким, как Михаил: тем, кто не догадывается о стоимости сотен.
Обрадованная человеку своего круга — или того, кого она принимала за человека своего круга — Эмма тут же почувствовала себя лучше.
— Руслан, вы ведь тоже едете? Останьтесь с нами. Мишенька, уговори его! Мы здесь совсем одни из нижнего города, мало ли что придет в голову этим людям… Вместе надежнее.
Я поломался для порядка, но, в душе ликуя, уступил. Двое рослых рабочих сзади в очереди зароптали. Мишенька бросил через плечо надменный взгляд, один из тех, которые имеются в арсенале особ, сознающих за собой силу и власть денег. Но и у них были свои аргументы: черные от сажи кулаки.
Неизвестно, чем бы дело закончилось, если б в этот момент рельс у перрона не задрожал, возвещая о скором прибытии вагона. Заслонка крошечного окошка кассы сдвинулась вверх, открывая зеленую фуражку и круглую, лоснящуюся физиономию дорожного чиновника за решеткой из прутьев в руку толщиной.
По толпе пробежало волнение, гомон. Задние ряды подбирались поближе «только посмотреть расписание», передние не пускали: «Что вы пихаетесь? Сейчас как пихну!» Кого-то едва не сбросили с края платформы, раздался женский крик.
— А ну, прекратить беспорядки! — рявкнул чиновник из кассы.
— Подходить по одному, и тихо, а то вообще закрою станцию!
Мы присмирели, но нервозность не улеглась. Люди переминались с ноги на ногу, поднимали с пола узлы и чемоданы, потом ставили обратно. Первый пассажир, носатая клетчатая кепка, удивительно долго покупал билет, отсчитывая мелкие монетки и бормоча нечто невнятное сквозь респиратор. Старухи вытягивали шеи из-за его плеча, держа наготове зонтики, будто собирались огреть по спине за долгую возню.
На большом циферблате над кассой дернулись стрелки, звякнули, сходясь в высшей точке. Механизм хрипло отстучал двенадцать ударов.
А вот дальше — элегантная молодая пара, возможно, супруги, или жених с невестой. Девушка в красном капоре заметно нервничает, постоянно оглядывается, с изумлением рассматривая торчащие из-за хлипких перил трубы, остовы подъемных кранов, потрескавшиеся крыши.
— Я боюсь, Мишенька. Мы точно успеем? — шепчет она своему полноватому спутнику в плаще с пелериной и котелке, крепко держась за его локоть.
— Здесь так ужасно!
Тот с улыбкой поворачивается к ней, ободряюще хлопает по руке затянутой в перчатку ладонью. На гладко выбритом лице посверкивают очки. Он двигается с уверенностью человека, перед которым все двери распахиваются прежде, чем оказываются им замечены. Как будто, до меня даже доносится терпкий запах «L» jenyualles«, хотя, конечно, это снова шутит шутки воображение: прогорклый уксусный дух смога перебьет любой, даже самый дорогой аромат.»
— Положись на меня, Эмма, — успокаивает молодой человек.
Они беседуют тихо, но наметанный слух улавливает каждое слово. За парой стоят в очереди еще какие-то пассажиры, но меня уже не интересуют.
— Не может быть! Михаил! — громко и радостно удивляюсь я.
— Какими судьбами? А это — неужели та самая Эмма, о которой мы столько слышали?
Молодой человек вздрагивает, но, разглядев меня, слегка расслабляется. Я — не тот, кого он опасался увидеть. Облегчение и вежливость не позволяют ему сразу заявить «я вас не знаю»:
— Э-э, мы встречались?
— Ты в самом деле не помнишь? — огорчаюсь.
— Я Руслан. Ну? Клуб «Платина», недель так… постой, сколько же? Кажется, вчера было. И когда только время проходит? Не успеешь оглянуться. Так ведь и жизнь просвистит — не заметишь… Беспроигрышный вариант. Все, кто живет в нижнем городе, хоть иногда, но бывают в «Платине». Встретить знакомого по клубу — все равно, что приятеля. Главное — не делать пауз, не позволять задать лишний вопрос.
Такой простой рецепт. Вот, скажем, эта полоумная женщина из трущоб — вместо того чтобы всю жизнь драться за каждый глоток воздуха, ей стоило бы подружиться с барышней Эммой. Или устроить отцом своей дочери Мишеньку. Не умолять, ни в коем случае: мольбы никогда никого не трогают. Всего лишь позволить платить. Что, не смогла бы? Да легко. Дело в том, что люди больше всего на свете любят заблуждаться.
Банк срывает тот, кто не мешает другим обманывать самих себя.
Вот уже в высокомерном взгляде Михаила появляется понимание и даже, как будто, узнавание. Еще бы, таких парней, как я, в закрытых заведениях всегда предостаточно: высоких, подвижных, знакомых со всеми сразу, то небрежно сорящих деньгами, то живущих за счет приятелей. Не все способны разглядеть за привычкой к мотовству голодные глаза и холодную расчетливость людей, слишком хорошо знающих цену одного цикля. Особенно трудно это распознать таким, как Михаил: тем, кто не догадывается о стоимости сотен.
Обрадованная человеку своего круга — или того, кого она принимала за человека своего круга — Эмма тут же почувствовала себя лучше.
— Руслан, вы ведь тоже едете? Останьтесь с нами. Мишенька, уговори его! Мы здесь совсем одни из нижнего города, мало ли что придет в голову этим людям… Вместе надежнее.
Я поломался для порядка, но, в душе ликуя, уступил. Двое рослых рабочих сзади в очереди зароптали. Мишенька бросил через плечо надменный взгляд, один из тех, которые имеются в арсенале особ, сознающих за собой силу и власть денег. Но и у них были свои аргументы: черные от сажи кулаки.
Неизвестно, чем бы дело закончилось, если б в этот момент рельс у перрона не задрожал, возвещая о скором прибытии вагона. Заслонка крошечного окошка кассы сдвинулась вверх, открывая зеленую фуражку и круглую, лоснящуюся физиономию дорожного чиновника за решеткой из прутьев в руку толщиной.
По толпе пробежало волнение, гомон. Задние ряды подбирались поближе «только посмотреть расписание», передние не пускали: «Что вы пихаетесь? Сейчас как пихну!» Кого-то едва не сбросили с края платформы, раздался женский крик.
— А ну, прекратить беспорядки! — рявкнул чиновник из кассы.
— Подходить по одному, и тихо, а то вообще закрою станцию!
Мы присмирели, но нервозность не улеглась. Люди переминались с ноги на ногу, поднимали с пола узлы и чемоданы, потом ставили обратно. Первый пассажир, носатая клетчатая кепка, удивительно долго покупал билет, отсчитывая мелкие монетки и бормоча нечто невнятное сквозь респиратор. Старухи вытягивали шеи из-за его плеча, держа наготове зонтики, будто собирались огреть по спине за долгую возню.
На большом циферблате над кассой дернулись стрелки, звякнули, сходясь в высшей точке. Механизм хрипло отстучал двенадцать ударов.
Страница 2 из 7
