Мне точно не доводилось прежде путешествовать третьим классом. Если бы не настоятельная потребность, я и не взглянул бы в сторону пропахших углем вагонов на расшатанной ржавой рельсе, которые, звеня и дребезжа, тащились над моей головой.
Добавить в моё избранное
22 мин, 43 сек 9820
Я поймал себя на том, что не помню: полдень сейчас, или полночь? Густой смог не позволял различить светило на небесах. Грязные фонари освещали только станцию, а все остальное тонуло во мраке, будто и не существовало вовсе.
Когда наша очередь все-таки подошла, я с изумлением ощупал себя. Достал мятую бумажку («Валентина. Солнечная, 5»), шелковый платок, связку ключей, серебряный портсигар, визитную карточку отеля «Перекресток», чернильную ручку, несколько счетов… Кошелька не было.
Эмма с чуткостью женщины заметила мое смятение:
— Что-то случилось?
— О Боже, — пробормотал я, — кажется, у меня украли бумажник!
— Орудуют карманники? — нахмурился Михаил, хватаясь за внутренний карман плаща и удостоверяясь, что все в порядке.
— Немедленно сообщите смотрителю, пусть вызывает полицию!
— Какая тут полиция? — безнадежно покачал головой я.
— Вы же видите, что это за место… Ну что ж, друзья, прощайте. Жаль, наша встреча оказалась недолгой.
— Мишенька, — вновь вступилась девушка, — давай одолжим Руслану на билет.
— Вы — ангел, Эмма! — возликовал я, не давая Мишеньке вставить и слово или хотя бы усомниться, что он действительно собирался оплатить мой проезд.
— Дорогие мои, вы так меня выручаете! Я, конечно, немедленно верну… — Оставьте, — добродушно усмехнулся Михаил. Оказаться благодетелем всегда приятно, тем более, когда это почти ничего не стоит.
— Право, пустяки.
Едва кассир выдал нам три перфорированных жетона, над путями послышался лязг и свист. Туман осветился пляшущим, серо-зеленым: в клубах дыма показался вагон, встреченный довольным гулом. Он оглушительно грохотал поршнями и маховиками, осыпал станцию тлеющими искрами, но нам было приятно смотреть на блестящие от пота спины дюжих кочегаров на открытой площадке. Со свистом из-под лебедки вырвался пар, обдав жаром ближайших пассажиров.
Только что свободный посадочный перрон заняли неизвестно откуда взявшиеся дорожники: прорезиненные зеленые плащи и фуражки, стучащие по металлу окованные сапоги. Пока двое отдраивали двери, полтора десятка выстроились цепью перед отфыркивающимся вагоном, перекрывая доступ толпе. Одинаковые казенные респираторы на лицах и тонущие в тени козырька глаза делали их похожими на бесстрастных резиновых кукол. Не церемонясь, они оттесняли слишком напирающих людей. Один чувствительно толкнул господина в клетчатой кепке, который уже каким-то образом умудрился пробиться в посадочную зону.
— Эй, у меня билет! — невнятно, но пронзительно возмутился кепка, размахивая жетоном.
— Вот истукан!
Дорожник не обратил на него внимания.
Мне показалось, что народа на платформе стало еще больше. Сотни две с половиной, а то и все три. Саквояжи, свертки и шляпные картонки громоздились пирамидами, угрожая обрушиться, на узлах сидели дети и всхлипывали, размазывая слезы грязными ручонками. У кассы назревал скандал: там уже выяснялись отношения на повышенных тонах. «И откуда только такое столпотворение?» — подумал лениво, сжимая в кулаке заветный билет.
Я с любопытством посмотрел на нескольких человек потерянного вида, которые спускались по приставной лесенке из шипящего и плюющегося паром вагона. У меня не хватило воображения представить, зачем можно приехать на эту гнилую станцию — одинокий, пустой пятачок среди промышленных развалин, откуда все, кто еще способен, стараются убраться поскорее. Может, просто нет циклей на дальнейшую дорогу?
Внезапно по толпе прокатился гул. Люди показывали пальцами на вагон, вздрагивали, ахали, начинали суетиться. Другие заламывали руки или замирали с выражением крайнего потрясения. Пробирающиеся впереди меня Эмма и Михаил переглянулись и бросились вперед, работая локтями. Еще несколько встревоженных шагов — и я понял, в чем дело: салон с запотевшими, кое-где потрескавшимися стеклами полон! Все, кто скопился на станции, здесь же и останутся! Когда будет следующий транспорт, неизвестно. И будет ли. А даже если и будет, все ли смогут его дождаться… Стараясь не поддаваться обуявшему ужасу, я поспешил дальше. Ведь у меня-то есть билет! Хотя, кажется, их и сейчас продолжают продавать… Но ведь сколько-то пассажиров сошли! Значит, внутри есть места — только их мало! Уедет тот, кто успеет на посадку первым… Додумывая эту мысль, я уже мчался к перрону, отшвыривая с дороги чей-то багаж и даже его хозяев. По пути кто-то сбил с меня шляпу, рванул за хлястик пальто — отлетела пуговица. Я не оборачивался. Но прорвавшись к цепи дорожников, понял, что таких как я здесь уже много: и с жетонами, и без. Стоял оглушительный крик из требований, приказов, мольбы, протестов, возмущений и плача. Безликие служители не реагировали ни на что: молча взявшись за руки, сдерживали натиск, словно плотная каучуковая переборка.
Толпу медленно, но верно накрывала паника.
Когда наша очередь все-таки подошла, я с изумлением ощупал себя. Достал мятую бумажку («Валентина. Солнечная, 5»), шелковый платок, связку ключей, серебряный портсигар, визитную карточку отеля «Перекресток», чернильную ручку, несколько счетов… Кошелька не было.
Эмма с чуткостью женщины заметила мое смятение:
— Что-то случилось?
— О Боже, — пробормотал я, — кажется, у меня украли бумажник!
— Орудуют карманники? — нахмурился Михаил, хватаясь за внутренний карман плаща и удостоверяясь, что все в порядке.
— Немедленно сообщите смотрителю, пусть вызывает полицию!
— Какая тут полиция? — безнадежно покачал головой я.
— Вы же видите, что это за место… Ну что ж, друзья, прощайте. Жаль, наша встреча оказалась недолгой.
— Мишенька, — вновь вступилась девушка, — давай одолжим Руслану на билет.
— Вы — ангел, Эмма! — возликовал я, не давая Мишеньке вставить и слово или хотя бы усомниться, что он действительно собирался оплатить мой проезд.
— Дорогие мои, вы так меня выручаете! Я, конечно, немедленно верну… — Оставьте, — добродушно усмехнулся Михаил. Оказаться благодетелем всегда приятно, тем более, когда это почти ничего не стоит.
— Право, пустяки.
Едва кассир выдал нам три перфорированных жетона, над путями послышался лязг и свист. Туман осветился пляшущим, серо-зеленым: в клубах дыма показался вагон, встреченный довольным гулом. Он оглушительно грохотал поршнями и маховиками, осыпал станцию тлеющими искрами, но нам было приятно смотреть на блестящие от пота спины дюжих кочегаров на открытой площадке. Со свистом из-под лебедки вырвался пар, обдав жаром ближайших пассажиров.
Только что свободный посадочный перрон заняли неизвестно откуда взявшиеся дорожники: прорезиненные зеленые плащи и фуражки, стучащие по металлу окованные сапоги. Пока двое отдраивали двери, полтора десятка выстроились цепью перед отфыркивающимся вагоном, перекрывая доступ толпе. Одинаковые казенные респираторы на лицах и тонущие в тени козырька глаза делали их похожими на бесстрастных резиновых кукол. Не церемонясь, они оттесняли слишком напирающих людей. Один чувствительно толкнул господина в клетчатой кепке, который уже каким-то образом умудрился пробиться в посадочную зону.
— Эй, у меня билет! — невнятно, но пронзительно возмутился кепка, размахивая жетоном.
— Вот истукан!
Дорожник не обратил на него внимания.
Мне показалось, что народа на платформе стало еще больше. Сотни две с половиной, а то и все три. Саквояжи, свертки и шляпные картонки громоздились пирамидами, угрожая обрушиться, на узлах сидели дети и всхлипывали, размазывая слезы грязными ручонками. У кассы назревал скандал: там уже выяснялись отношения на повышенных тонах. «И откуда только такое столпотворение?» — подумал лениво, сжимая в кулаке заветный билет.
Я с любопытством посмотрел на нескольких человек потерянного вида, которые спускались по приставной лесенке из шипящего и плюющегося паром вагона. У меня не хватило воображения представить, зачем можно приехать на эту гнилую станцию — одинокий, пустой пятачок среди промышленных развалин, откуда все, кто еще способен, стараются убраться поскорее. Может, просто нет циклей на дальнейшую дорогу?
Внезапно по толпе прокатился гул. Люди показывали пальцами на вагон, вздрагивали, ахали, начинали суетиться. Другие заламывали руки или замирали с выражением крайнего потрясения. Пробирающиеся впереди меня Эмма и Михаил переглянулись и бросились вперед, работая локтями. Еще несколько встревоженных шагов — и я понял, в чем дело: салон с запотевшими, кое-где потрескавшимися стеклами полон! Все, кто скопился на станции, здесь же и останутся! Когда будет следующий транспорт, неизвестно. И будет ли. А даже если и будет, все ли смогут его дождаться… Стараясь не поддаваться обуявшему ужасу, я поспешил дальше. Ведь у меня-то есть билет! Хотя, кажется, их и сейчас продолжают продавать… Но ведь сколько-то пассажиров сошли! Значит, внутри есть места — только их мало! Уедет тот, кто успеет на посадку первым… Додумывая эту мысль, я уже мчался к перрону, отшвыривая с дороги чей-то багаж и даже его хозяев. По пути кто-то сбил с меня шляпу, рванул за хлястик пальто — отлетела пуговица. Я не оборачивался. Но прорвавшись к цепи дорожников, понял, что таких как я здесь уже много: и с жетонами, и без. Стоял оглушительный крик из требований, приказов, мольбы, протестов, возмущений и плача. Безликие служители не реагировали ни на что: молча взявшись за руки, сдерживали натиск, словно плотная каучуковая переборка.
Толпу медленно, но верно накрывала паника.
Страница 3 из 7
